— Сводную таблицу, Фёдор Игнатьич, напишете к утру двадцать седьмого.

— Сделаю. Один лист. По всем трактирам: приход, расход, недоимки, штрафы, подписи актов. В графах.

— Ведомости за весь восемьдесят первый год — достать к среде. Акты ревизии октябрьской — отдельной папкой. Протоколы думы, на которых утверждалась ревизия, — отдельной. Подписи всех четырёх свидетелей — проверить, что читаются.

— Читаются. Белоусов в октябре расписался неразборчиво, но в ноябре переподписался под копией — я тогда попросил, для порядка. Обе подписи — в папке.

Полгода назад, при получении такого уведомления, Сычёв бы два дня пил валериановые капли и перебирал бумаги по ночам. Сегодня он стоял передо мной спокойно, и спокойствие его было не деланным — оно было свойством человека, у которого в ящиках стола лежит не страх, а работа, и работа эта сделана правильно.

— Вам чаю согреть, Фёдор Игнатьич?

— Благодарствую, я только что. У себя в углу. Вам?

— Мне — да. Тогда принесите.

Сычёв вышел. Я встал, подошёл к окну. Третий снегопад за неделю — не метель, а тихий ровный снег, какой идёт по два-три часа без перерыва и никогда не метёт. На Соборной прохожие шли медленно, кутаясь, извозчик у собора ждал кого-то из служителей, лошадь под попоной переступала с ноги на ногу.

Через день с половиной в Бережанск приедет комиссия, которая проверит Сычёвскую работу за весь восемьдесят первый год. Страха у меня не было. Было деловое внимание — то самое, которое в моей прежней жизни я испытывал, принимая гостей из вышестоящей проверки. Готовы — значит, готовы.

Среда, двадцать седьмое января, к пяти пополудни. С Сретенской донёсся колокольчик казённых саней — одинокий, отчётливый, не городской. Я был в управе, Сычёв — в приёмной с утренней сводкой. Прохор в передней отряхивал с крыльца свежий снег (его за среду насыпало два вершка, Прохор чистит каждые полтора часа).

Сани подъехали к дому Ивашиных на Сретенской — оттуда по извивам улицы в управу ход минут десять пешком, сани уехали обратно к постоялому двору с возницей. В управу Овсянников пришёл пешком, тем же порядком.

Он был коренастого сложения, сухой, сероватое пальто с бобровым воротником, перчатки серые нитяные с обмёрзшими пальцами, шапка из мерлушки. Под пальто — вицмундир. Орден Святой Анны третьей степени на груди — не парадный, рабочий, но начищенный сегодня утром. Вошёл. Снял шапку, передал Прохору. Перчатки — сам положил на приставной стул у двери (для размораживания пальцев). Голос у него был ровный, чуть приглушённый, как у человека, привыкшего говорить в кабинетах.