Подумал, дописал ниже:

Анна сказала Варваре про Кошкина больше, чем мне — это правильно, у Варвары в этой теме нет ставок. Варварин ответ Анне: «Если вернётесь — сами». Анна успокоилась. Решение по Кошкину отложено осознанно — это терпение, не уход. Я это принимаю.

И ниже отдельной строкой:

Сегодня Колесников получил пакет из Петербурга, шесть марок заказного, отправитель «И. Г.». Сычёв расследует, в понедельник доложит. До 30 июня — пять дней. Прохор предложил себя на четвёртую должность — негласного наблюдателя за пакетами. В понедельник обсудим с Сычёвым.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

Я сидел в кабинете. В окне — летний субботний вечер, ещё светло. Из гостиной слышны голоса — Аграфена и Анна продолжают разговор, теперь о Кургановском Закавказье и о его впечатлениях от грузинской свадьбы, на которой он гостил в семьдесят третьем. Голоса тёплые, ровные.

Сегодня у меня в одну субботу совпали две темы, которые в моей нижнеярской жизни никогда бы не совпали. Третий ход Гордеева как профессиональная задача — пакет Колесникова утром, разговор с Морозкиным днём, Прохор у управы вечером с предложением четвёртой должности. И — Анна впервые у Варвары как семейная теплота, с Аграфениным Кургановым, с пирогом Варвары своими руками, с Аннину запись о третьем счёте.

Я их обе принимаю. Ни одну не предпочитаю другой; обе важны.

Это и есть моя двойная жизнь — рабочая и семейная — в её зрелой форме. Это, наверное, и есть форма, к которой я в Нижнеярске не пришёл. Там у меня было так: рабочая жизнь занимала двенадцать часов, потом я приходил в пустую квартиру на Бутурлина, и семейная пауза до утра была пустой. Ни одной важной нити, ни одного человека, который бы меня ждал по-настоящему. Светлана у меня появилась только за пять лет до моего перехода сюда, и то — со своей квартирой и своим порядком. Дочери у меня в Нижнеярске не было. Если бы была — я бы, наверное, этого не выдержал, потому что не умел бы её удержать.

Здесь — другое. Анна сегодня мне открыла, что она по-взрослому различает «у отца своя рамка, у Варвары нет ставок». Это её петербургская мера. Через эту меру она ставит меня на правильное место — не как препятствие, а как своего отца, у которого есть собственная рамка, которую Анна уважает и для которой делает поправки. Это меня в её девятнадцать удивило больше всего.

В девять Анна и Аграфена в гостиной встали. Анна поцеловала Аграфену в щёку, поднялась к себе. Аграфена остановилась в гостиной, пошла на кухню к Глафире.

Я не стал выходить. Зажёг свечу на столе вместо лампы, подвинул к себе книгу. Не читал — просто держал свет на странице.