— Это значит, у него в этом году появился консультант.

— Я бы сказал так. И — этот консультант сейчас в Бережанске. Это для нас новость. Раньше я думал, что Гордеев работает один.

— Вы это записали?

— Запишу сегодня, в свою служебную тетрадь. Я её начал вести в марте после Овсянникова — там у меня в графах все ходы Гордеева за этот год, со всеми наблюдениями. Сегодня внесу четвёртое.

— Покажете мне в среду.

— Покажу.

Сычёв вышел.

Я остался один в кабинете.

Открыл новую зелёную тетрадь — в ней до сегодняшнего утра была одна запись о годовщине. Перевернул на пустую страницу. Написал:

Двадцатого июня в десять минут одиннадцатого Сычёв принёс мне анонимку, поступившую в управу в пятницу 17-го. Сычёв держал её три дня — обоснованно, в записке, ради сохранения моего служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации Николая и приезда Анны. Это служебный акт заботы. Я его принимаю.

Анонимка — третий ход Гордеева в полной форме. Копии в Казань Варфоломееву, в Петербург Раздольскому в Минюст. Через 30 дней по ст. 318 — возможен формальный документ. У нас две-три недели на подготовку.

В Гордеевом ходу — третий человек. Не местный. Не из Бережанска. Сычёв расчёл по трём признакам: печатные литеры, точная статья УУ, имя-отчество Раздольского из канцелярии. Морозкин знает приезжего в апреле из Симбирска, у вдовы Воробьёвой на Заречной. Имя выясним к концу недели.

Подумал, дописал ниже отдельной строкой:

Третий ход начинается не в Петербурге и не в Казани, а в Бережанске. В этом — новая тактика Гордеева. Он работает с нашей собственной территории, с наёмным консультантом нового образца. Это серьёзнее, чем казалось.

И ниже, отдельной строкой ещё короче:

Сычёв сказал «у нас есть выбор». В первый раз за полтора года это слово.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик к Анниным письмам.

В понедельник после обеда я зашёл к Морозкину. У него в дому — на Заречной. Летним полуднем у него в зале прохладно, окна на тенистую сторону, на столе самовар горячий не по жаре, а по привычке.

Я начал без преамбулы, передал ему суть анонимки и Сычёвского расчёта о третьем человеке. Морозкин слушал, попивая чай.

Когда я закончил, он сказал:

— Павел Андреевич. У меня два соображения. Первое — про вашего третьего человека. Я вам в субботу утром у школы упомянул про апрельского приезжего у вдовы Воробьёвой. Я его сам видел один раз в мае, на пристани, разговаривал со мной про Симбирский лён. Купец как купец, тогда я ему поверил. Но сейчас, после ваших слов, я перебираю в голове наш разговор и вижу одну деталь, которая меня тогда не зацепила. Он в разговоре упомянул фамилию Раздольский — мельком, как будто к слову. Сказал что-то вроде:«У нас в Симбирске зимой по льняному делу был господин Раздольский, он у нас три недели жил, кое-чему всех научил» . Я тогда пропустил мимо ушей — Раздольский у нас в Бережанске был никому не нужен, мне это имя ничего не сказало. А сейчас вижу: знакомство есть. Если он действительно с Раздольским сидел зимой три недели, у него и материалы по нему могут быть, и привычка к его манерам, и канцелярский опыт.