Шестикратное снижение.

И это — без потерь, без аварий, без героического собрания добровольцев в полночь, как было год назад.

Я прочёл отчёт. Сложил вчетверо. Положил в среднюю папку, ту, в которой собирается общая работа года — она у меня называется «Городские дела восемьдесят второго», заведена в январе.

Открыл зелёную тетрадь.

11–22 апреля. Паводок второго года. Прошёл. Без подвига. Расходы 186 ₽ против 1140 в прошлом году. Дамба стояла. Морозкинская команда работала по точкам. Сычёв вёл сводки. Серафим в воскресенье сказал: «работа, которая видна теперь не подвигом, а тишиной». Я эту формулу принимаю — она для меня важнее всех записей.

Подумал, дописал ниже:

Это — апрель второго года. Год назад в это время был разворот всей моей бережанской работы. В этом году — нет разворота, есть просто продолжение того, что было выстроено.

Это и есть — система.

Закрыл тетрадь.

Был седьмой час вечера. В кабинете уже темновато — в апреле сумерки приходят к шести. Я зажёг лампу.

На столе у меня стояло три предмета. Слева — паводочный отчёт Сычёва, который я сейчас закрыл. По центру — открытая зелёная тетрадь с только что сделанной записью. Справа — конверт с письмом от Анны, полученным во вторник, девятнадцатого, и до сегодняшнего вечера не открытым. У меня всю эту неделю не было часа, чтобы прочесть его как следует.

Я разрезал конверт.

Две страницы, аккуратный почерк. Анна писала коротко:

'Папа, добрый день. Отвечаю поспешно, но обещаю в следующем письме длиннее. У меня закончился второй семестр, экзамены прошли. Анатомия — четыре, статистика — пять (наша Ольга Харьковская тоже пять, у нас на курсе нас двое за этот семестр взяли пять у Симоновского). Лето планирую быть дома — ровно к двадцать второму июня. Если в Бережанске на это время большие планы у тебя, напиши заранее, чтобы я могла подстроиться по дороге.

Маленькое и не очень важное: в апреле получила от Анатолия Ивановича Кошкина открытку из Твери. Пасхальное поздравление, одна короткая фраза — «надеюсь, у Вас всё хорошо». Я ответила нейтрально, поблагодарила за внимание. Больше переписки между нами не идёт. Не делаю из этого ничего и не делаю выводов — просто хочу, чтоб ты знал.

Целую. Анна' .

Я перечёл второй раз. Сложил письмо. Положил в верхний ящик стола, отдельно от рабочей корреспонденции — там у меня лежат все Аннины письма за зиму, перевязанные лентой.

На столе остался только паводочный отчёт и открытая тетрадь.

За окном — апрельский вечер, поздний, уже без снега, окончательно весенний. У старого тополя за собором — грачи. Они там ещё с конца марта, со светлой недели, шумят с утра до вечера, и в этой шумной ровной грачиной перекличке у меня появилось то ощущение, которое у меня в Нижнеярске никогда не появлялось. Ощущение, что я в этом городе живу, и что этот город живёт с тем же темпом, что и я, и что он знает, кто я ему. Это, наверное, корневая принадлежность к месту, которой у меня в моей прежней жизни не было — я там был просто чиновник в среднем городе, и если бы меня перевели на ту же должность в другой средний город, я бы переехал без боли.