дорожке с уклоном.
Я толкаю хлипкую деревянную дверь нашей квартиры.
– Мам, пап, это я! И я не одна.
Появление нашей кавалькады погружает крошечный коридорчик в состояние пространственного
коллапса. Наша маленькая кухня с жёлтыми обоями в цветочек и вечно гудящим холодильником
физически не рассчитана на мужчин такого масштаба.
Мой отец, который как раз пил чай в своей неизменной домашней фланелевой рубашке, при виде
Зарубина давится сушкой и судорожно вскакивает, роняя стул.
– Максим… Эдуардович? – растерянно говорит он, переводя взгляд с босса на меня. – Анечка, а
что… что случилось-то?
Мама тут же выходит из комнаты с полотенцем в руках и застывает у порога. Однако, как
учитель с многолетним стажем, соображает быстрее, когда её взгляд падает на Юлю, которая со
страхом вжимается лицом в мою шею.
– Так, тихо-тихо, – включает она свой фирменный педагогический тон. – Коля, подними стул и
не ори. Девочку напугаешь. Анечка, поставь малышку на пол.
– Она боится, мам, – сообщаю я, проходя к столу.
Задумчиво глянув на девочку, мама идёт к шкафу и достает старую фаянсовую вазочку с
сушками, а следом карандаши и мою детскую раскраску, которая каким-то чудом до сих пор
хранится на полке.
– Юленька, верно? – мягко говорит она, присаживаясь перед ней. – Смотри, что у меня есть.
Это волшебный кот, его нужно сделать рыжим. Посидишь тут с Аней рядом?
Юля настороженно переводит взгляд с мамы на меня. Я сажусь на табуретку у окна, и малышка
тут же прижимается своим бедром к моему колену, садясь на маленькую скамеечку в углу. Но всё
же раскраску берёт и принимается с любопытством её изучать.
Тем временем Зарубин, не утруждая себя долгими прелюдиями, расстегивает пуговицы пальто,
садится на предложенный папой стул и выкладывает прямо на стол между чашкой с недопитым чаем
и сахарницей знакомую папку с контрактом.
– Николай Степанович, Елена Викторовна, – негромко произносит он, – Ходить вокруг да около
я не люблю, поэтому скажу прямо. Я предложил вашей дочери стать моей женой на один год. Вот
наш брачный контракт.
У отца отвисает челюсть. Он переводит взгляд на папку, потом на меня и снова на Зарубина.
– Чего?.. – хрипит он. – Какой женой? Анька, ты… беременна, что ли?
– Папа! – я заливаюсь пунцовой краской стыда до самых ушей. – Ты с ума сошел?! Нет,
конечно!
– Максим Эдуардович, вы меня извините, конечно, – мама складывает руки на груди, строго
сощурившись. – Но у нас в семье как-то не принято шутить такими вещами. За спасение Коли и
за мою школу вам земной поклон, но Аня… Брак – это вам не премия и не откат.