грязной комнате, сидит часть меня…
Что я, мать вашу, буду с ней делать?
Я генеральный директор. У меня штат в тысячи человек. Я живу в двухуровневом пентхаусе, где
везде белые ковры, стекло и острые углы. Я не умею обращаться с детьми. Я их даже не
понимаю. Для меня ребенок – это хаос и непредсказуемость, а хаос – это то, что я безжалостно
уничтожаю в своей жизни на корню.
Машина резко тормозит, взвизгнув шинами, возле обшарпанного здания из серого кирпича.
Районное отделение полиции и соцзащиты. Выглядит как место, где навсегда умирает надежда.
Я выскакиваю наружу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и взлетаю по бетонным
ступенькам. Внутри воняет старым линолеумом, хлоркой, дешевым кофе и безысходностью. В узком
коридоре толпятся какие-то сомнительные личности. Я расталкиваю их плечами, напрочь
игнорируя возмущенные крики, и врываюсь в кабинет с потертой табличкой «Инспектор по делам
несовершеннолетних».
Дверь с грохотом бьется о стену, и штукатурка сыплется на пол.
За столом сидит женщина с усталым серым лицом. Смирнова, кажется. Она вздрагивает, выронив
ручку, и поднимает на меня глаза.
– Вы... – начинает возмущенно.
Но я ее не слышу.
Мой взгляд намертво примагничивается к стулу в углу кабинета.
Там сидит ребенок.
Маленькая худая девочка. На ней дутая розовая куртка, местами перепачканная вокзальной
грязью, нелепая шапка с оторванным помпоном съехала набок. Ноги в дешевых, сбитых на мысах
кроссовках не достают до пола и мелко-мелко дрожат. В руках она судорожно, до побелевших
костяшек сжимает потрепанный детский рюкзачок.
Она вздрагивает от грохота двери и медленно поднимает голову.
Я перестаю дышать. Делаю шаг. Еще шаг. Подхожу ближе, словно в трансе, не обращая внимания
на голос инспектора, которая что-то говорит на фоне.
Девочка смотрит на меня.
Из-под грязной шапки выбиваются тёмные завитушки. Но дело совершенно не в них.
Глаза…
Она смотрит на меня огромными, до краев наполненными страхом серыми глазами. Моими глазами.
Я каждое утро вижу этот холодный стальной оттенок в зеркале, когда бреюсь. Тот же разрез. Та
же линия подбородка, упрямая, чуть угловатая. Те же скулы…
Это как посмотреть на свою собственную детскую фотографию, только искаженную страхом и
предательством.
У меня внутри что-то с оглушительным треском ломается. Вся моя идеальная жизнь летит к
чертям собачьим, а броня, которую я растил годами, осыпается в труху прямо на этот вонючий
линолеум.
Девочка вжимается в спинку стула и втягивает голову в плечи, словно маленькая черепашка,
ожидая то ли удара, то ли крика. Похоже, она привыкла, что никому не нужна. К тому же ее