приглушенный голос Зарубина, который ведет какие-то телефонные переговоры на английском.
Низкий, ровный, уверенный тембр, от которого у меня по коже почему-то каждый раз бегут
мурашки.
Я смотрю на часы еще раз. Пора. Я ведь теперь живу здесь, на работе, двадцать четыре часа в
сутки. Мой мозг всё еще отказывается принимать эту информацию, но подпись на контракте с
космической суммой оклада говорит об обратном.
Тихо встав со стула, я беру со спинки свое старенькое, купленное на распродаже серое
пальто. Надеваю его, просовывая руки в рукава, беру сумочку и медленно опускаюсь на корточки
рядом с девочкой.
– Юленька, – зову я максимально мягко и ласково.
Девочка поднимает голову от раскраски. Ее огромные, пронзительно-серые глаза смотрят на
меня с легким вопросом.
– Солнышко, послушай меня внимательно, – я улыбаюсь, стараясь говорить спокойно и обыденно.
– Рабочий день закончился. На улице уже темно. Мне нужно съездить к себе домой на пару
часиков. Я только соберу чемодан – возьму свою пижамку, зубную щетку, одежду, чтобы
переодеться на завтра... и сразу же вернусь к тебе. Честно-честно, обещаю. Одна нога здесь,
другая там. А ты пока побудь с... э-э.. с Максимом Эдуардовичем. Он там, за стенкой.
Я произношу эти безобидные и, казалось бы, логичные слова, но даже не успеваю понять, какую
фатальную ошибку совершаю. Для меня фраза «я скоро вернусь» – это обычный бытовой рефлекс. А
для брошенного родной матерью пятилетнего ребенка нет понятия «скоро».
Забурин успел обрисовать мне картину случившегося, от которой я пребывала в трансе
несколько часов. Но я уже как-то адаптировалась к мысли, что так бывает. Наверное, у той
женщины были причины для всего этого безумия.
А вот Юля точно не успела принять и осознать. И я только что невольно надавила на больное.
Розовая пластиковая крышечка от фломастера выпадает из дрогнувших детских пальцев и катится
по ковру.
Юля замирает вся целиком. Даже грудная клетка перестает вздыматься. А потом в ее огромных
глазах начинает стремительно, как цунами, подниматься непроглядно черный ужас. Наверное, та
женщина на вокзале, ее мать-кукушка, сказала ей перед уходом точно такие же слова. «Я скоро
вернусь, посиди здесь».
– Нет... – выдыхает Юля. Губы девочки начинают мелко трястись. – Н-нет!
Она бросается ко мне с такой силой, что я едва не падаю на спину. Девочка мертвой хваткой
вцепляется в полы моего дешевого пальто, путаясь в них, судорожно карабкается по моим
коленям, пытаясь обхватить меня за шею.
– Не уходи! Не бросай! – ее голос срывается на истошный, пронзительный визг, от которого