Я вернулся на чердак. Достал из угла кусок жесткой ветоши и с остервенением прошелся по носкам ботинок, сбивая налипшую пыль. Глянец на обуви — первый признак статуса.

— Я соблался, Сеня, — раздался снизу сиплый шепот.

Яська уже переминался с ноги на ногу. Шкет натянул огромную шапку по самые брови, напоминая нахохлившегося воробья.

Я мотнул головой в сторону люка черного входа. Спустившись по лестнице в проулок, мы оказались на улице.

Студеный утренний мороз тут же вцепился в щеки.

Лавра встретила нас густым, низким гулом колокола.

Я поправил воротник. Яська был в своей стихии, запетлял между телегами и группами богомолок, безошибочно читая невидимые знаки монастырского двора.

— Вон он, Сеня… Пахомысь! — Шкет ткнул пальцем в сторону хозяйственных построек.

Пахомыч выглядел монументально. В засаленном, подбитом ветром подряснике он возвышался над горой свежеколотой березы. Грозно рычал на мужиков-извозчиков, сверяя что-то в замусоленной ведомости. В его руках даже гусиное перо казалось инструментом принуждения.

Я подошел спокойно, выждав, пока он закончит орать на возницу. Сложил руки в вежливом поклоне — не в пояс, а так, как кланяются уважаемые приказчики или молодые купцы.

— Доброго здоровья, отец Пахомыч. Помните ли грешных?

Он обернулся, отирая пот с лба заскорузлой ладонью. Взгляд его, привыкший видеть либо нищету, либо сытое безразличие, недоверчиво сузился. Он оглядел мое пальто, чистые ботинки и замер на лице.

— Ишь ты… Яська и старшой его. — Пахомыч размашисто перекрестился, но бумаги из рук не выпустил. — Никак в люди выбились, окаянные? Гляжу, сукно на тебе не из дешевых. Неужто на паперти так подавать стали или опять в блудняк влезли?

— Времена меняются, Пахомыч. — Я жестом отослал Яську к поленницам. — Мы к вам с благодарностью. Помним, как через калитку вывели, когда за нами по пятам шли. Не забыли.

Монах хмыкнул, привалившись плечом к штабелю дров. Он не был простаком — такие при хозяйстве огромного монастыря не выживают. Он ждал правды.

— Выжить хотим, Пахомыч. По-настоящему. — Я заговорил тихо, но веско. — Приют сиротский наш князя Шаховского на краю стоит. Управляющий сбежал, деньги все уволок. Остались мы, сотня ртов, да стены обшарпанные. Нам заступничество нужно. Духовная опека. Чтобы добрые люди, кто за сирот горой, слово свое за нас замолвили. Слышал я, есть у вас такие.

Пахомыч нахмурился, его рука невольно сжала ведомость. Тема социального дна была ему понятнее, чем многим чиновникам.

— Мы сами за дело взялись, — продолжал я, чувствуя, как монах начинает слушать. — Девчонки шьют, парни ремесло осваивают. Сами себя кормим. Но есть господа… Один генерал Зарубин. Ему плевать на детей, ему нужно, чтобы все по уставу, а если нет — на улицу. Помоги советом, Пахомыч. К кому идти? Как под крыло встать, чтобы не мешали, прикрываясь законом?