Он долго молчал, глядя на проходящую мимо группу монахов. В его взгляде читалась сложная борьба.

— Ишь, замахнулся… — пробормотал он. — Найдутся такие у нас заступники, что могут помочь и многим укорот дать. Тот же Орнатский — он, почитай, святой, но строгий. Он за просвещение, за то, чтобы человек делом веру доказывал. Или Михайловский, тот с пьянством борется. Если они увидят, что вы не попрошайки, а дело делаете…

Он вдруг подался вперед, обдав меня запахом ладана и чеснока.

— Ты вот что сделай. Начни ремесло справлять. Чтобы не на словах, а на деле было видно, что при деле и грязь не разводите. Церковь таких любит. Я словечко замолвлю кому надо, прощупаю почву у эконома. Скажу — есть, мол, отроки, за правду стоят, детей берегут. А ты… — он вдруг смягчился, — ты заглядывай к нам. Просто так заглядывай. Не за делом, а за тишиной. Свечку поставь, посиди в притворе, подумай. В Петербурге нашем суетном иногда только в тишине под куполом и поймешь, куда дальше плыть. Душе-то тоже отдых нужен.

— Спасибо, отец. — Я склонил голову, на этот раз искренне. — За совет и за тишину — спасибо. Придем. Как только с хворью разберемся, так и придем.

— Хворь — дело житейское. — Монах перекрестил меня и Яську. — Главное, духом не болейте. Иди с Богом.

Я кивнул Яське. Мы быстро пошли к выходу. Лавра дала имена и надежду.

— Куда тепель, Сеня? — Яська зябко втянул шею. — К доктолу?

— К доктору, Ясь. Иван Казимирович — человек циничный, он заразы не боится, пока золото в кармане звенит. Нам нужен законник, который не спрашивает, откуда у сирот деньги, но делает бумаги железными, думаю, у него найдутся такие знакомые.

Респектабельная часть города встретила нас непривычной, почти стерильной чистотой. Тут пахло дорогим табаком, свежемолотым кофе из кондитерских и морозным спокойствием больших денег. Дворники в чистых белых фартуках поверх добротных тулупов методично скребли тротуары, и звук их лопат по мостовой казался ритмичным метрономом сытой жизни.

Яська шел рядом, втянув голову в плечи. Его подбрасывало от каждого окрика извозчика или стука копыт щегольской пролетки. Шкет привык к трущобам, где он был невидимкой, а здесь, на виду у городовых с начищенными бляхами, он чувствовал себя некомфортно.

— Сеня, мосет, ну его? — сипло прошепелявил он, косясь на проходящего мимо господина в бобровой шубе. — Нас тут в момент в усасток заблакуют. Гляди, как смотлят, словно мы лексу у них из калмана подлезали.

— Шагай ровно, Яся, — отрезал я, не замедляя хода. — Смотри перед собой. Ты не воришка, ты помощник приказчика. Понял?