— Одевайся. Голышом ты тут долго не протянешь, а мне совершенно не с руки, чтобы ты от сквозняка простыл. Дорого ты мне обошелся.

Рябой растерянно моргнул, переводя тусклый взгляд с тряпья на мое непроницаемое лицо. В его жесткой, звериной системе координат происходил серьезный сбой. По всем понятиям, вытащивший его с того света должен был немедленно выставить счет и заставить целовать крест. А эта сухая, подчеркнуто бытовая забота, в которой не было ни капли человеческого сочувствия, лишь голый хозяйский прагматизм. Он просто не понимал, как реагировать на такое отношение.

— В том углу, под скосом крыши, стоит пустое ведро. — Я кивнул в густую тень. — По нужде — туда. На двор до ветру тебе бегать рано, по ступеням растрясешься. Швы разойдутся — обратно штопать Зембицкого звать не стану, так сдохнешь.

Развернувшись, направился к чердачному люку. Старые доски тихо скрипнули под тяжестью сапог.

— Сейчас пацанов пришлю, — бросил я через плечо, берясь за деревянную ручку створки. — Принесут горячего с кухни, как лепила велел. Поешь и спи.

Взявшись за край тяжелой деревянной ляды, я бросил последний, короткий взгляд на своего гостя. Григорий сидел на матрасе, судорожно комкая в худых, трясущихся пальцах чистую рубаху. В тусклом сером свете окна его заострившееся лицо казалось посмертной маской. Сейчас передо мной находился просто сломленный, сбитый с толку мужик, чья привычная вселенная только что безжалостно схлопнулась до размеров пыльного угла. В его расширенных, неотрывно следящих за мной глазах отчетливо читался первобытный, почти суеверный ужас.

Я не стал мешать его размышлениям. Пусть переваривает.

Крышка люка с глухим, тяжелым стуком рухнула на место, намертво отсекая чердак от тепла и звуков остального мира. Оставшись в холодном полумраке абсолютно один, наедине с чужими шмотками и ведром в углу, бывший громила окончательно понял свое место в новой пищевой цепи.

Интерлюдия

Спасский околоток встретил Никифора Антипыча густым, спертым духом. Здесь пахло так же, как и во всех полицейских управах империи: чернилами, сургучом, прелым сукном мокрых шинелей и застарелым человеческим потом.

За исцарапанным казенным столом, мрачно уткнувшись в кипу бумаг, сидел местный околоточный надзиратель Сидор Карпыч — грузный, с одутловатым лицом и мешками под глазами. Настроение у хозяина кабинета было паршивое, что читалось по яростному скрипу пера.

Антипыч, стряхнув с фуражки холодную петербургскую морось, переступил порог и по-хозяйски притворил за собой дверь.

— Бог в помощь, Сидор Карпыч, — густым, приветливым басом произнес он.