Телефон стал восхитительно тихим.
А вот школа, к сожалению, - нет.
К большой перемене версия про поджигательницу Вишнёву обросла такими подробностями, будто её писал сценарист с дедлайном. И у столовой меня уже поджидали: Полина с параллельного класса, из тех, кто громче всех строчил ночью в чате, встала у меня на дороге со стаканом кофе и с группой поддержки за плечом.
- А тебе не стыдно вообще сюда приходить? - звонко, на публику, спросила она. - Люди чуть не сгорели.
Фигасе она осмелела.
Стало тихо. Очередь у буфета развернулась к нам, как подсолнухи к солнцу. Кто-то уже поднимал телефон.
Отлично. Люблю, когда есть зрители.
- Стыдно, Полин, должно быть тебе, - сказала я ровно, не повышая голоса, потому что тихий голос в тишине бьёт сильнее крика. - Ты ночью в чате написала одиннадцать сообщений про то, чего не видела. Я считала. Полиция вчера опросила всех, кто там был, - меня в том числе. Если бы у них были ко мне вопросы, я бы сегодня разговаривала с ними, а не с тобой. Но у них вопросов нет. Вопросы есть только у тебя - и знаешь почему? Потому что у тебя, в отличие от полиции, нет ни фактов, ни мозгов, зато есть телефон.
- Все видели, как ты новенькую ненавидишь…
- Все видели, как я облила её колой, - перебила я. - Газировкой. Из банки. Если по-твоему это одно и то же, что поджечь квартиру с двадцатью людьми, среди которых, на секундочку, была я сама, - то тебе не в чат писать надо, а к неврологу. Ещё вопросы? Нет? Тогда ты стоишь между мной и кофе.
Полина открыла рот, закрыла, пошла пятнами и отступила. Кто-то в очереди хмыкнул - одобрительно. Кто-то опустил телефон. Раунд мой.
И вот тут из-за столика поднялась Соня.
- Ребят, ну хватит, правда! - Голосок прям ангельский, глаза блестят, волосенки, блондинистые рассыпаны по плечам. Она подошла и встала рядом со мной. Плечом к плечу. Защитница. - Как вам не стыдно! Я вообще не понимаю, откуда это всё пошло! Варя не могла этого сделать, слышите? Не могла! Я же её подруга, я её знаю!
Пауза.
«Я же её подруга».
Я стояла и чувствовала, как у меня отваливается челюсть. Вот это наглость. Это даже не наглость уже - это искусство. Человек, который вчера шептал полицейскому, прикрыв рот ладошкой. Человек, после разговора с которым лейтенант начал на меня оглядываться. И этот человек стоит сейчас рядом со мной, публично меня выгораживает - таким тоном, с такой мукой в голосе, что каждому в столовой становится окончательно ясно: подруга-то верит, но что-то знает.
Гениально. Она топила меня, защищая. Прямой наводкой, у всех на глазах, и предъявить было нечего.