На истории Сонька сидела с кислой мордой. Видимо, мой парадный проход по коридору до неё уже донесли в подробностях. Я поймала пару её косых взглядов - быстрых, из-под ресниц, - и оба раза смотрела сквозь неё, как через стекло. Игнор - это тоже оружие, и владею я им в совершенстве.
После пар мы с Настюхой забурились в новую кафешку за углом - открылась на той неделе, всё мятно-розовое, официантки в фартуках с вышивкой. Взяли по десерту с названием из шести слов, потом ещё по одному, потому что первый кончился обидно быстро, обсудили всех, кого стоило обсудить, и разошлись по домам с почти хорошим настроением. Настя умеет фиксить мне день. Это её суперспособность.
Дома опять никого не было.
Мать, наверное, на своей йоге - у неё теперь йога, керамика и какой-то «клуб осознанности», расписание плотнее моего. Отец ещё не вернулся из командировки. Квартира стояла тёмная и едой не пахло. Я побродила по кухне, порылась в холодильнике, добыла сыр и ветчину, соорудила себе бутер и пошла с ним в комнату, на ходу стягивая резинку с волос.
Завалилась на кровать. Включила лампу. Достала телефон.
И всё-таки решила посмотреть, что он там мне писал.
Не потому что простила. Просто... надо же знать, за что именно я его не прощаю. Так я себе это объяснила, по крайней мере.
Я открыла настройки, чёрный список, его имя. «Разблокировать абонента?» - «Да».
Сообщения посыпались пачкой, друг за другом, с датой и временем, и я, жуя бутер, начала читать сверху, с самого утра.
9:14 - Варь
9:52 - возьми трубку
10:31 - Варя, ответь. это важно
13:05 - отец умер
13:06 - сегодня ночью
13:19 - приходи
Я одеревенела.
Бутер выпал из руки и свалился на пол - я услышала это как будто издалека, мягкий шлепок по ковру, и даже не посмотрела вниз.
«У меня отец умер».
Дрожащими руками я снова и снова водила по экрану, листала вверх, вниз, вчитывалась в эти строки, как будто от перечитывания в них мог поменяться смысл. Не менялся. 13:05. «Отец умер». 13:19. «Приходи». Одно слово. Он не писал «пожалуйста», он никогда не пишет «пожалуйста» - но это «приходи» и было его «пожалуйста», самое громкое, на которое он способен.
А в 13:05 я сидела в кафешке с мятно-розовыми стенами и выбирала второй десерт.
Блин. Блин, блин, блин...
Ему было плохо и он звал меня, а я в это время упивалась своей обидой, гоняла чаи и с чувством глубокого достоинства держала его в бане. Я. Его. В бане. В день, когда у него умер отец.
Я вскочила с кровати и стала звонить. Гудок. Гудок. Гудок. Сброс - или просто кончились гудки, я не поняла. Ещё раз. То же самое.