А потом Стас, посреди очередной истории, вдруг откинулся назад и положил голову мне на колени.
Просто взял и положил. Как будто так и надо. Устроился поудобнее, поёрзал затылком, сложил руки на груди и посмотрел на меня снизу вверх.
- Вот, - сказал он довольно. - Теперь можно и умереть.
Я хотела возмутиться. Хотела спихнуть его. Но вместо этого опустила руку ему на голову.
Волосы у него оказались мягкие. Кудрявые, тёплые, пушистые на ощупь, как у щенка. Я запустила в них пальцы и начала медленно перебирать пряди. Накручивала кудряшку на палец, отпускала, накручивала следующую.
Стас закрыл глаза.
И затих. Весь. Как будто кто-то выключил в нём звук. Ни одной шутки, ни одного словечка. Только дыхание стало глубоким и медленным, и на лице у него появилось такое выражение, что мне захотелось отвернуться. Он млел. Он плавился у меня на коленях, как масло на сковородке. И уголки губ у него чуть-чуть подрагивали.
А я чувствовала себя последней стервой.
Самой последней.
Потому что я делала это не для него. Я использовала его. Всё это было реквизитом. Декорацией. Для спектакля, который я играла для одного-единственного зрителя.
Я украдкой посмотрела туда.
Через проход, наискосок, третий ряд от нас. У окна.
Мадич сидел, развалившись в кресле, вытянув ноги в проход, и смотрел. На мою руку. На мои пальцы, которые перебирали пряди Стаса.
И лицо у него было…
Ох.
Челюсть закаменела так, что на скулах вздулись желваки. Губы сжаты в нитку. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, побелели - так сильно он в него вцепился. Он был в бешенстве. Он был в ярости, той самой, тихой и страшной, которую я видела у раздевалки перед дракой.
Встретившись со мной глазами, Мадич усмехнулся.
Я приподняла бровь. И посмотрела на него с вызовом. Чего пялишься, Мадич? Тебе там своей пиявки мало?
Он не отвёл глаз.
Продолжал смотреть, и губы его кривила эта ухмылка, а глаза - глаза были тёмные. Почти чёрные. И пожалуй, страшные. Такие, от которых по спине ползёт холодок, а щёки, наоборот, горят.
Мы мерили друг друга взглядами. И никто не отворачивался. Он не моргал. Я не моргала. Глаза начало щипать, но моргнуть сейчас было бы всё равно что проиграть. А проигрывать ему я больше не собиралась. Хватит.
Автобус качнуло на повороте. Ленкина колонка бубнила что-то про любовь. Кто-то сзади шуршал пакетом. Всё это было где-то далеко, за стеклом.
Губы у меня от напряжения совсем пересохли. И я машинально их облизала. Безо всякого умысла, честное слово, просто провела кончиком языка по нижней губе.
Он вздрогнул.
Я увидела это - как дёрнулось у него плечо, как пальцы на подлокотнике сжались ещё сильнее. Он вздохнул - глубоко, рвано, так, что поднялась грудь. Ухмылка пропала. Губы приоткрылись. И он подался вперёд, совсем чуть-чуть, будто собирался встать…