Нет, Шереметьевы не были богохульниками или, прости Господи, атеистами, но и чело не разбивали пред иконами, под суровыми взглядами взирающих на них святых, предпочитая, как любил поговаривать Пётр Борисович, молитву делами своими производить.

И продолжалось такое положение дел аккурат до того страшного момента, когда через государыню, да через княжну Черкасскую не дошли до Натальи Долгорукой, в девичестве Шереметьевой, страшные слухи о том, что, возможно, её возлюбленного мужа и брата любимого, непутёвого до сих пор, нет в живых. И что даже тел нет, чтобы оплакать смогли как следует, а не рвать себе ежечасно душу, поддаваясь пустым, как уже все шептались вокруг, надеждам.

— Господи, спаси и сохрани, — княгиня Долгорукая, перебирая чётки, стояла в часовенке на коленах и уже сухими глазами смотрела на Святую Троицу, не зная, какими ещё словами обращаться к ним, чтобы хоть вестью благой, или не очень облагодетельствовали.

Громкий плач ребёнка прорезал стоящую вокруг тишину и, казалось бы, уже вечный полумрак, поселившийся в этом доме. Наталья вскочила на ноги и бросилась к сыну. Он редко так сильно кричал, что сердце материнское едва ли на части не разорвалось.

В большом холле навстречу ей спешила нянька, держащая на руках плачущего князя.

— Петенька, ну что с тобой, соколик ты мой? — Наталья приняла сына на руки и дотронулась губами до лобика. Вроде бы не горячий, значит, жара, предвестника всех жутких хворей, у ребенка нет.

— Да зубки у князя нашего прорываться хотят, вон, поди, как десны опухли, — покачала головой нянька. — Медком надо их натереть, чтобы не тревожили хоть на времечко.

— А я помню, мне нянька говорила, что надобно сухарик в чистую тряпицу обернуть и дать дитю, пущай пососет, али десенки свои почешет. Токма тряпица плотно должна сухарик-то облегать, дабы не поцарапался горемычный, — Наталья обернулась, слабо улыбнувшись гостье, покачала головой, отметив, что платье на Варе тёмно-синее, практически без отделки. Скромное дюже, словно она уже траур на себя надела, хоть и не был Петька её мужем, не успели они обвенчаться-то, и шанс, что когда-нибудь обвенчаются, таял с каждым днём, как последний снег на майском солнышке.

— Думаю, Настасья, надо оба способа попробовать, — объявила Наталья, не отдавая, впрочем, Петра няньке в руки. На руках у матери он немного успокоился и теперь сидел и, поливая её слюнями, деловито пытался оторвать крупную жемчужину с её корсажа, неудобно свесившись. — Петруша, прекрати баловать. Нельзя тебе покамест эти игрушки, — она перехватила сына поудобнее, на что тот недовольно запыхтел. Наталья же обратилась к няньке. — Ну что стоишь, Настасья, поди на кухню и приготовь и меду, и сухарик в тряпице. Да смотри, руки перед тем помой, да с мылом, — наказала она и повернулась к гостье. — Давеча Лерхе забегал. Поведал, что те сиротки, коих в полной чистоте блюдут, реже всякие болезни на себя цепляют.