Ну и второе, что, собственно, и привело меня к настойчивой потребности заняться успокоительными мантрами в виде вычислений какого-то произвольного уравнения. Филиппе стало плохо утром, и это несколько отличалось от её обычной тошноты. В общем, я переволновался и, передав жену Лерхе, банально сбежал сюда, чтобы попытаться успокоиться.

— Государь, Пётр Алексеевич, князь Долгорукий просит принять его, — Голицкий тихонько вошёл в кабинет, прикрыв за собой двери.

— Я просил гнать всех в шею, и к Ивану это тоже относится, — я бросил перо на стол прямо на незавершённое решение уравнения и скрестил руки на груди.

— Но, государь, Пётр Алексеевич, князь Долгорукий завтра выезжает вместе с семьей, чтобы проверить готовность кораблей, и отправляться в путь, пока осень не вошла как следует в свои права, — чёрт, я и забыл совсем, что Ванька завтра отчаливает. Нет, пока он не отчаливает, но готовность всё тщательно проверить самому мне определенно нравилась.

— Я совсем забыл об этом, — повторил я мысль вслух, затем резко встал и подошёл к окну.

За окном два арестанта на общественных работах в это время расчищали прогулочные дорожки, недобро при этом поглядывая друг на друга. Ну вот, а кто-то говорил, что совместный труд может привести к определённому, если не сближению, то по крайней мере к выражению нейтралитета.

Только вот не получается, не в этот раз. Покачав головой, не отводя взгляда от Митьки и Волконского, я негромко добавил:

— Ну что же, зови, потому как незнамо никому, встретимся ли мы вновь когда-нибудь или уже нет.

Ванька зашёл в кабинет совершенно бесшумно. Я скорее почувствовал его нахождение у себя за спиной, чем услышал. Некоторое время мы молчали. Я всё это время наблюдал за Волконским и Митькой. Вроде бы дальше словесной перепалки дело не заходило, и я решил обратить внимание на Долгорукого.

— Ну что, Ваня, собираешься? — спросил я, обернувшись к нему. Мы стояли друг напротив друга, вроде бы так близко и одновременно так далеко.

А ведь когда-то юный Пётр не мог и дня прожить без друга закадычного, даже, когда Ванька ногу сломал однажды, сидел возле его постели как самая преданная сиделка, или, скорее, собачонка, никому не нужная, к которой только этот довольно противоречивый экземпляр проявлял участие.

В какой-то мере я понимаю Петра, ребёнку нужно чувствовать себя нужным, а это получалось в то время только у Долгорукого. И вот ведь какой поворот судьбы: как только наступила опала и отдаление от себя провинившегося князя, так практически сразу же с него отлетела вся эта шелуха первого фаворита, и он стал едва ли не лучшим представителем «России верных сыновей».