Пока Мишка рассказывал Саве и Матвею о своей травме и о том, кто его вылечил, я пыталась вспомнить, не упоминался ли полковник Головин в деле о катастрофе на полигоне. Я уделяла внимание тем, кто мог быть причастен к трагедии, но что, если отец Венечки числится среди погибших? И тогда…
— О чем задумалась, Яра? — спросил Матвей.
— О превратностях судьбы, — проворчала я и демонстративно полезла в спальник.
— И чего надулась? — Сава приподнял бровь.
— Мне вас и отсюда прекрасно слышно, — заверила я его.
— Яр, прости, я подумал, ребята должны знать, — смущенно произнес Мишка.
— Дело не в тебе, — сказал Матвей. — Мы увлеклись прошлым, а Яра спрашивала, как Венечка мог попасть в императорский архив. Он жил в семье Головиных, у дядьев, но и во дворце проводил много времени.
— У Головиной во дворце есть свои комнаты, — добавил Сава. — Полагаю, Венечка стал там своим. И пробраться в архив или даже попросить мать помочь… он вполне мог. В конце концов, какая разница, если ты уверена, что он не лжет?
— Не уверена, — возразила я. — У него десятый уровень. Он свой во дворце. Разумовский вполне мог его обучать. И даже подсунуть ему липовое личное дело. С несуществующей резолюцией.
— Я тоже об этом подумал, — признался Сава.
— Зачем это князю? — спросил Матвей.
— Ну… Первой мыслью было бежать к Разумовскому, — вздохнула я, отвечая брату. — И требовать объяснений. Прекрасный повод выставить себя моим защитником, к примеру. Или даже выкатить условие, мол, выйдешь замуж, будешь жить долго и счастливо.
— Я чего-то не знаю? — напряженно поинтересовался Мишка. — Вы о князе Разумовском говорите? О том самом?
— Расскажи ему, — поморщился Сава. — Если проговорилась.
От его колючего взгляда мне стало не по себе. «Первой мыслью было бежать к Разумовскому…» И ведь сама виновата! Язык без костей.
— Я говорила, он мягко стелет, — напомнила я Саве. — Вполне возможно, что подготавливал… Это не ментальное внушение, но психологический прием. И я не побежала к нему. Я пришла к тебе. К Матвею. К Майку. Я не хотела говорить о смертном приговоре, но подумала, что незнание заставить вас волноваться сильнее. Хорошо, что сказала. Вас это не волнует.
Не смогла удержаться от сарказма. Но Мишка уставился на меня с недоумением, Матвей — с укоризной, а Сава фыркнул:
— Тю! Ты сколько покушений уже пережила? Нашла, о чем волноваться…
— Но это был Романов, — возразила я.
— Мы не знаем, когда появилась эта… резолюция, — сказал Матвей. — И существует ли она. Волноваться будем, если поймем, что ничего не можем сделать. Если бы император хотел тебя убить, тебя убили бы. Может, и правда, озадачить Разумовского? Послушать, что он скажет.