«Матвея серьезно ранили, — мелькнуло в голове. — Если дед так распереживался, что бдительность потерял…»
— Яра, все в порядке, — повторил Сава. — Правда. Не переживай так.
— Не обращай внимания, — попросила я. — Это со мной не все в порядке. Нервы шалят. Так что там с ведьмами?
Во дворце существовал свой ковен. Неофициальный, но с амбициями. Его называли малым, и Ковен признавал его по двум причинам. Во-первых, малый ковен не нарушал устав. Во-вторых, попробуй, возрази императрице, покровительствующей ведьмам.
Возглавляла малый ковен мать Венечки Головина, княгиня Чеслава Дорофеевна, урожденная панна Дворжакова. Ведьм во дворце… хватало. По словам Петра Андреевича, с тех пор как император приблизил старшего сына-бастарда, императрица отбирала в свиту исключительно ведьм, за редким исключением. То есть, заговор против императора готовился давно.
И эспера нашли давно. Ведьмы забрали его ребенком и скрывали от проверяющих.
— Вроде молодой он совсем, примерно нашего возраста, — сказал Сава. — Его живчики сожрали при задержании.
Меня зазнобило. Вновь вспомнилось, как ощущается смерть.
Сава отобрал ромашки, бросил букет на прикроватную тумбочку, а меня сгреб в охапку вместе с одеялом. И баюкал на руках, пока я не задышала ровно и спокойно.
— Причина… в престолонаследии? — спросила я. — Неужели император хочет признать Разумовского и оставить ему трон?
— Не знаю, — ответил Сава. — И не хотелось бы узнавать. Непонятно, что теперь будет.
— Допрашивать придут, — напророчила я. — Всех нас. Веньку жалко. Если мать обвинят в госизмене…
— Переживет, — пробурчал Сава. — Она не Головина по крови. А он эспер. И повезло дураку, он весь вечер был на глазах, к прорыву не причастен. И пострадал, защищая людей.
— И ромашки, — добавила я.
— Что… ромашки?
— Жалко. Мне редко дарят цветы. Надо бы их в воду поставить.
— Прости, Яра, но дарить цветы Ярику я не могу, — с чувством произнес Сава. — Он же первый меня ими по морде отхлещет.
Я улыбнулась, ощущая, как внутри разливается тепло. Сава — мое лучшее лекарство.
— Может, поспишь? — предложил он. — Я чувствую, тебе хочется. А я пока ребят навещу, если пустят. Потом вернусь, тебе расскажу.
Я закрыла глаза, соглашаясь. А когда открыла их вновь, в палате никого не было. Ромашки стояли в вазе, на тумбочке.
Скучать в одиночестве не пришлось. Едва привела себя в порядок, как в палате появился Александр Иванович.
— Проснулась? — обрадовался он. — Отлично. Я за тобой.
— Куда меня переводят? — спросила я. — В тюремную больницу?
— Тьфу на тебя! — с чувством произнес он. — Домой забираю. Отлежишься у меня, тебе не привыкать.