Несмотря на позднее время суток, народу перед зданием бывшего клуба собралось прилично. Кто-то курил, кто-то просто стоял — по причине отсутствия табака курить бросили многие, кто-то, как и я, только приехал. Воздух гудел от приглушенных разговоров.

Я конечно предполагал, что меня тут ждут, но такого пристального внимания предугадать не мог. Когда я вышел из машины и пошел к крыльцу мимо столпившихся у входа мужиков, я не услышал ни одного приветствия, хотя сам кивнул и поздоровался. Полнейшая, я бы даже сказал гробовая тишина. Десятки пар глаз провожали меня, впиваясь в спину. Давление этого молчаливого внимания было почти физическим.

Поднявшись по лестнице, я зашёл внутрь, одним видом своей спины оживляя толпу, которая тут же потянулась следом.

Народу в зале тоже было прилично, человек двадцать, не меньше. С теми, что караулили у входа и теперь втискивались внутрь, получалось минимум полсотни. Как-то многовато для обычного круга, там обычно куда как меньше собиралось.

Мне даже как-то зябко стало. Зал не топлен, это понятно, но холод, который я почувствовал, был несколько иного плана — могильный. Ледяное дыхание недоверия и скрытой враждебности.

Выбрав место на первом ряду с краю, я смело уселся, стараясь выглядеть спокойным, и приготовился ждать начала собрания. Обычно начинают сразу, как соберется круг — а это семь человек казачьего руководства. Только как оно будет сейчас, при таком кворуме, я не знал.

Но ждать не пришлось. Почти сразу на сцену выкатился Сергей Алексеич. С ним еще несколько человек из совета. Лица у всех были напряженные.

— Василий, — сразу, без предисловий, позвал меня глава. Голос звучал ровно, но без обычной теплоты. — Подойди. Расскажи уважаемому обществу, как всё происходило. От начала и до конца. Без утайки.

Я поднялся, снова почувствовав, как в спину мне уперлись десятки недобрых взглядов. Шагнул на сцену. Говорил четко, только по факту, не отвлекаясь на свои умозаключения о мистике. Про поселок, про тела, про странную тишину, про находку золота (здесь в зале кто-то громко крякнул), про Рустама и его исчезновение из сторожки, про пропажу золота и тела Иваныча. Получилось коротко, но всё по делу. Я ждал вопросов.

Они посыпались сразу, как из ведра:

— Почему улетели, не забрав тела товарищей⁈

— Почему не пошли со всеми, а остались одни в самолете? Чего боялись? Или что-то прятали⁈

— Как нашли Рустама? Почему он один выжил? Где он сейчас?

— Куда дели его труп⁈ И труп Иваныча? Где тела⁈

— Золото! Где золото⁈ Куда вы его дели⁈ Покажите!

Я конечно отвечал, но выходило как-то нескладно, путано. Каждый новый вопрос, особенно про трупы и золото, вызывал ропот в зале. Мои аргументы о том, что будь я вором, точно не стал бы говорить о золоте и показывать фотографии — не действовали. Собравшиеся мне явно не верили. В глазах читалось: Врешь! Напряжение росло, я видел, как сжимаются кулаки у некоторых в первых рядах. Еще немного, — мелькнула ледяная мысль, — и меня бы просто стащили со сцены и растерзали тут же.