Так что ел я в одиночестве. Тишину нарушала лишь болтовня девочек за стенкой да треск дров в печи. Ложка густого борща с кусочком мяса, хруст соленого огурца, сочная, прожаренная котлета… Еда была простой, но невероятно вкусной и сытной после долгого дня на морозе. Но даже это наслаждение не могло заглушить тревожных мыслей. Сам бы я, конечно, набрал людей надежных да вернулся в посёлок немедля. Ведь если где и искать концы этой чертовщины, так только там.

Но у нас демократия, или скорее даже военный коммунизм. Централизация экономики. Перевод всей жизненно важной собственности на «общак» — иными словами, насильственная национализация. Уравниловка в распределении благ — тот же порох по жменьке на рыло, картошка по мешку на семью, независимо от вклада. Короче, сам я ничего не решаю. Мое мнение, моя инициатива — в принципе никому не интересны, разве что как повод для пересудов. Такая у нас сейчас «политика выживания».

Конечно, можно отколоться, — думал я, доедая последний кусочек котлеты. — Забиться в своем углу с семьей, ни в чем не участвуя, никому не подчиняясь. Есть такие прецеденты. Но, как правило, ничем хорошим это не заканчивается. Люди у нас такие: или как все, в строю, или — враг народа. Чуждый элемент.

Закончив ужин, я аккуратно поставил пустую посуду в жестяной таз у печки. Дождался, когда Аня вернется, помыл руки в тазике. Еще немного посидел с девочками — помог поставить крышу на их кошачий домик, выслушал восторженный щебет. Затем надел одежду — если не подсохшую до конца, то хотя бы хорошо нагретую у печки, — и вышел на улицу.

Снег, ветер, темень и мороз. Старый, знакомый квартет. Воздух обжигал легкие, снег хрустел под ногами. Из бани, стоявшей в дальнем углу двора, валил густой столб дыма — сын затопил, значит, часа через полтора-два можно будет идти мыться. Веников в этом году запасли впрок — на чердаке висели тугие связки: штук сто березовых да дубовых примерно полсотни. При желании можно было каждый раз брать свежий. Если раньше баня была больше удовольствием, чем необходимостью, то сейчас без нее — совсем никак. Душ, ванная, шампуни, гели разные — всё это кануло в Лету, теперь только жестяной таз, шайка, пар, мочалка из грубой ткани да веничек берёзовый. И благодать.

Пройдя до закутка, я осторожно заглянул через верх. Клетка по-прежнему плотно накрыта мешковиной. Из-под нее не доносилось ни шороха. Тишина. Успокоился всё-таки, — с облегчением подумал я. И слава богу.

Вышел во двор, сел в машину. Завел двигатель — он схватил с полоборота. Стрелки часов на торпедо светились тускло-зеленым: семь двадцать. Подождал пару минут, пока масло разойдётся, затем выкрутил руль, развернулся на утоптанном пятачке перед домом и выехал на заснеженную улицу.