Я замер, он сидел. Время словно сжалось, остановилось. Ветер стих. Будь мороз крепче, кровь бы застыла в жилах. Но сегодня относительно тепло, и я лишь ощущал холодную испарину на спине.

Не знаю, сколько мы так простояли — секунду или минуту. Но внезапно он поднялся. Плавно, с грацией большой кошки, беззвучно ступая по снегу. И медленно, неотрывно глядя на меня, двинулся вперед. Его тень легла длинной полосой на розовеющий снег.

— Ты сказать чего-то хочешь? — когда расстояние сократилось до десяти метров, я спросил тихо, но отчетливо. Голос звучал чужим.

Он не отреагировал. Просто шел. Подошёл почти вплотную. Я почувствовал тепло, исходящее от его тела, уловил странный, чуть сладковатый запах. Он шумно втянул носом воздух, словно пробуя его на вкус. Потом, не меняя выражения своих нечитаемых глаз, обошел меня справа — широким, плавным шагом — и одним мощным, легким движением запрыгнул в открытую дверь самолета. Металл корпуса дрогнул под его весом.

Я медленно, как во сне, развернулся и проследовал за ним, шагнув на порог салона.

Твареныш прошел по узкому проходу, не оглядываясь. В хвосте, где было немного свободного места, он потоптался на месте, будто выбирая позицию, затем развернулся и вольготно развалился на полу, устроившись вдоль фюзеляжа. Его шерсть казалась темным пятном в полумраке салона.

— Слышь, товарищ… — я осторожно подошёл ближе, присел перед ним на корточки, стараясь держаться на расстоянии вытянутой руки. — А ты ничего не перепутал? Это тебе не берлога. Мы тут лететь собрались.

Твареныш молчал. Только его бока ритмично вздымались.

— Ты хочешь… с нами? — спросил я, ощущая, как покалывание в затылке усиливается, превращаясь в легкий гул. — Лететь?

— Ну извини, я не телепат, — пробормотал я, чувствуя себя идиотом. — Твои мысли мне не слышны… А ты… ты понимаешь меня? Вообще?

Твареныш лениво приподнял веки. Его темные, бездонные глаза встретились с моими. И тогда он медленно, очень отчетливо, зафиксировав веки в нижнем положении на долю секунды, мигнул. Один раз. Четко и осмысленно.

— Замечательно, — я сглотнул комок в горле. — Раз так. Тогда послушай, что я тебе скажу.

Твареныш вдруг повернул голову, и широко, по-кошачьи зевнул. В полумраке салона сверкнули два ряда белых, острых как бритва зубов. Зрелище было одновременно жутким и величественным.

— Молодец. Хороший мальчик, — автоматически, почти неосознанно вырвалось у меня. Зубы и мощь челюстей впечатляли и внушали уважение. Выгнать его силой? Безумие. Даже с автоматом в руках шансов было ноль. Он превосходил всех встреченных тварей разом — размерами, силой, этой необъяснимой аурой. Габариты — крупного тигра, но более коренастого, могучего. А воспоминание о его ночной «демонстрации» и вовсе не давало усомниться в его возможностях.