— Давай доделаем с маслом, — сказал я. — Потом еще машины перегнать надо — чтобы здесь, под окнами, не маячили. Мало ли, придётся сюда вернуться… Хотя бы следы замести.

С масляной бочкой можно было бы справиться и одному, но тяжеловато. Найденная в подвале квадратная железная бочка вмещала около ста литров и была заполнена чуть больше половины. Поднять ее можно, но неудобные, врезавшиеся в пальцы ручки и ее неуклюжая форма делали процесс каторгой.

Грели масло прямо перед воротами в подвал, с помощью паяльной лампы. Спустившись туда, я потушил лампу — бензин в ней почти кончился, — и поставил ее на торчащую из стены ржавую металлическую скобу. Масло прогрелось градусов до пятидесяти, и мы, взявшись за бочку с двух сторон, потащили её по протоптанной тропе к самолету.

— Надо бы еще соли прихватить… И удобрений, — выдохнул Андрей, когда мы, наконец, поставили бочку у капота самолета. Он опёрся на колени, переводя дух. — Пока есть возможность…

— Соль возьмем, — согласился я, вытирая пот. — А удобрения нахрена?

— Ну мало ли… Картошку сажать будем… — пожал он плечами с упрямым видом практичного человека.

— Раз так хочется, бери конечно. — не стал я ним спорить. Азотка пригодится для изготовления пороха, ну, или в крайнем случае, действительно по своему первоначальному предназначению. Для картошки.

Сама закачка масла в систему самолета была делом привычным и не очень долгим. Поэтому, когда бочку установили и подключили шланг насоса, я отпустил Андрея, оставшись в одиночестве у самолета.

Надел шланг на патрубок маслобака, подключил провода к питанию, готовый запустить насос. Но тут что-то заставило меня обернуться.

Нет, я не испугался. Скорее обалдел от неожиданности и внезапности.

Неподалеку, метрах в двадцати, на краю протоптанной площадки, сидел Твареныш. Его массивный, покрытый густой, лоснящейся в последних лучах солнца шерстью торс, его мощь, казались нереальными на фоне хрупкого зимнего пейзажа. Это был не тот тщедушный комок, что едва дышал в ванной. Не юркий зверек. Это было воплощение древней, дикой силы. Он сидел на задних лапах, как сфинкс, абсолютно неподвижно. И смотрел. Его глаза, темные и непостижимо глубокие, были прикованы ко мне.

Опасности я не чувствовал, только удивление, и странное, нарастающее покалывание в затылке, как от статического электричества. Было бы понятно, если б он пришел к Ане — попрощаться, получить благословение или еще что. Но он пришел ко мне. И это внимание, этот немой, но ощутимый фокус его сознания, давил сильнее любого крика. Он явно пытался достучаться, передать что-то. Но мой мозг был глух.