В шесть часов вечера я слез с извозчичьей пролётки в конце Рогожинского посёлка. Тут проезжая дорога заканчивалась, дальше нужно было идти пешком.

Рогожинский посёлок представлял собой ряд выстроившихся друг за другом одноэтажных деревянных казарм. Какого полка, Зубов говорил, но я не запомнил. Помнил, что за казармами находится река Рогожня, за мостом через реку — кладбище. И вот если от кладбища свернуть налево и идти вдоль берега реки, то придёшь аккурат к месту дуэли.

«Живописненько, — прокомментировал Захребетник, когда я двинулся по тропинке вдоль берега. — Зубов определённо знает толк в дуэлях».

Вид на речку и лежащий за ней город открывался действительно прекрасный.

— Красивый вид, да. Только причём тут дуэль?

«Ну, как же. Есть разница — умирать абы где, или умирать, лицезрея такое великолепие?»

— Совершенно никакой. Ты же в обоих случаях умираешь. Во втором, может быть, даже обиднее.

«Эх, Миша, — вздохнул Захребетник. — А ведь прав был Дюдюкин! Ты такой молодой, а романтизьму в тебе — ни на грош».

— Ничего, не огорчайся. До встречи с главным романтиком города уже всего ничего осталось. Вон он, — я махнул рукой.

Трава на лугу, вдоль которого я шёл, была невысокой — выкашивали. Сено тут должно быть знатное. Вдали виднелись сенные сараи. А не доходя до сараев, спиной ко мне, стояла человеческая фигура.

— Эй! — окликнул я. — Григорий!

Человек обернулся.

В ту же секунду я бросился в сторону, уходя с линии огня. Ещё несколько стремительных движений, и я оказался рядом с человеком. Ударом кулака повалил его с ног. Выкрутил руки за спину, заставив выронить оружие.

Действовал, разумеется, Захребетник. Сам я и подумать толком не успел, что происходит. Всё, что осознал: обернувшийся человек — не Зубов.

— Ты ещё кто⁈ — рявкнул Захребетник.

— Помилуйте, ваше благородие. — Голос человека дрожал. — Мартын я, их благородия графа Каледина денщик! Меня все знают, у кого угодно в полку спросить можете.

— А пистолеты тебе зачем?

Из каждой руки денщик, под напором Захребетника, выронил по пистолету.

— Дак, у ихних благородий утащил! Чтобы не перебили друг друга с дурна ума. Сам я, прости-господи, и стрелять-то не умею.

Теперь, когда горячка схлынула, я разглядел, что пистолеты действительно дуэльные.

От греха сунул оба за пазуху. Отпустил денщика, встал сам и помог подняться ему. Мартын оказался коренастым дядькой лет пятидесяти, с хитрым крестьянским лицом и прокуренными жёлтыми усами.

— А вы, должно быть, господин Скуратов? — он прищурился, разглядывая меня. — Господина Зубова секундант?