что не открыл, не выдал себя. – Приду, – ответил он холодно, хотя у самого горели щеки. Виктория. Он зачем-то понадобился Виктории. Понимание обожгло горячей смолой. Уильям сделал несколько глубоких вдохов с длительной задержкой дыхания. Не помогло. Сердце продолжало стучать как сумасшедше, буквально выламывая ребра. А руки – подрагивать. В таком состоянии осталось только появиться перед ее взором. Чтобы она увидела и поняла… Идиот! Он все же вышел из комнаты примерно через минуту-полторы, убедившись, что достаточно успокоился и сможет без волнения общаться с Викторией. – Вызывали, ваше сиятельство? – ему удалось говорить спокойно. Чересчур спокойно. Он сам удивился тому, как легко слетали с губ слова. – Да, Уильям, – кивнула она, – вызывала. Проходите. Уильям. Словно к равному обращается. Замолчавшее было сердце снова горько заныло. – Ко мне обращаются «Вилли» и на «ты», ваше сиятельство, – он с трудом выдавил из себя эти, казалось бы, привычные слова. – Я прекрасно вижу, что вам это неприятно, – покачала головой она, – поэтому предпочту так не делать. Видит? Она не может этого видеть. Он все еще держит себя в руках. Иначе все высшее общество давно обсмеяло бы его. – Как прикажете, ваше сиятельство. Чем могу быть полезен? – Я… – она замялась, словно подыскивая нужные слова. И Уильям мгновенно напрягся. – Меня тянет к вам, Уильям, – краска на девичьих щечках. – Боже, что я говорю. Но… Вы не могли бы переспать со мной? Уильям был вынужден прислониться к стене, чтобы не упасть. Слишком много эмоций нахлынуло на него. А сердце. Глупое влюбленное сердце. Оно застыло на миг. Не знало, то ли болеть, то ли тарахтеть. Не мог бы он переспать с ней? Издевка богов. Он только об этом и мечтает.
Хоть мечтою неуемной
Страсть томит, тоску струя,
И без отдыха и срока
Боль жестокую дарит,
Шип вонзая вероломный, -
Но приемлю дар жестокий
Я без жалобы и гнева.
Джауфре Рюдель
Охота принесла множество впечатлений, в том числе не самых приятных. Вика понять не могла, почему ее так цепляло отношение местной аристократии к бастарду как к рабу, почему удивляло и раздражало его полное послушание и молчание.
То ли потому что в земной истории ничего подобного не было, то ли потому что сама Вика, что бы она ни утверждала, все же начала симпатизировать Уильяму. Все чаще она ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет его ответа, хочет, просто мечтает увидеть, как он поставит на место этих высокородных гадин. Ведь не может же он постоянно все спускать на тормозах и позволять себя унижать раз за разом? Или может?.. А если может, то почему? Должна же быть вес5ая причина, чтобы мужчина, пусть и бастард, наплевал на гордость и позволил раз за разом унижать себя.