Он смотрел на экран, но, казалось, не видел букв. Его зрачки были расширены черными дырами, поглощающими желтый свет ламп. Он дышал ртом, мелко и часто, как рыба, выброшенная на берег. Звук его дыхания был сухим, свистящим. Я наблюдала за тем, как рушится его вселенная. Это был не просто шок от предательства. Это была физическая, почти тактильная боль. Я видела, как она пронзает его насквозь — от солнечного сплетения к горлу, сковывая мышцы, сжимая диафрагму. Он сглотнул, и это движение было мучительным, будто глотал битое стекло. Его рука потянулась к стакану с компотом, но пальцы дрожали так, что он не смог его поднять, лишь сдвинул на пару сантиметров, оставив мокрый след на столешнице. Все, во что он верил, все, что любил, все, что согревало его в этой опасной игре, оказалось декорацией. За ней была только холодная меркантильная механика. Его любовь, его доверие, его откровения превратили в координаты, а координаты — в пули, летящие в его же спину.
В этот момент я была для него не телохранителем. Я была патологоанатомом, вскрывающим труп его иллюзий. Моя работа заключалась не только в том, чтобы защитить его тело, но и чтобы ампутировать отравленную, гниющую часть души. Без обезболивания. Потому что времени на восстановление не было. Я видела, как он хочет сжаться, упасть под стол, свернуться калачиком и исчезнуть. Но он сидел, пригвожденный к стулу ледяным стержнем правды. И я понимала — сейчас я единственное, что не дает ему утонуть окончательно в этом водовороте боли и бессилия. Мое спокойствие, мой цинизм, моя безжалостная ясность были точкой опоры в этом хаосе. Жестокой, но единственной. Единственным твердым берегом посреди потопа.
— Нет, — прошептал он. Голос был хриплым, чужим, сорванным. — Нет, она бы не… Мы же… Она говорила…
Он замолк, потому что слова теряли смысл, рассыпаясь перед железной логикой фактов на экране.
— Она говорила то, что ты хотел слышать, — отрезала я. Мягкость сейчас была бы предательством, ложной надеждой, которая убила бы его вернее пули. — Она играла роль. И играла блестяще. Потому что это ее работа. Ты был для нее не любовью, Артем. Ты был проектом. Управляемым вложением. Частью ее карьерного и финансового плана. А когда вложение становится угрозой для всей системы, его ликвидируют. В нашем случае — с помощью высококлассного наемника по имени Сергей Ковальчук. Бывший сотрудник ГРУ. Дорогой, эффективный, без эмоций. Идеальный инструмент. И Лидия давала ему точные координаты для работы. Чистую работу.
Он закрыл лицо руками. Пальцы впились в волосы, сжали виски. Плечи затряслись мелкой неконтролируемой дрожью. Но слез не было. Слишком глубокая, слишком страшная рана не плачет, она молча истекает чем-то более темным — яростью, ненавистью, желанием исчезнуть. Его спина сгорбилась еще больше, он буквально сжался, уменьшился в размерах, как будто пытаясь спрятаться внутри себя. Я дала ему минуту. Ровно шестьдесят секунд тишины, нарушаемой только клекотом телевизора из кабины фуры за стеной и шумом тарелок на кухне. Я оглядела зал. Ничего не изменилось. Дальнобойщики, закончив спор, теперь хохотали над чьей-то похабной шуткой. Рабочий доедал плов, аккуратно собирая последние зерна риса. Пожилой мужчина у окна все так же смотрел в темноту. Женщина за кассой зевала, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Мир продолжал жить своей тяжелой, простой, честной жизнью. В нем не было места для таких изощренных, таких леденящих предательств. В каком-то смысле это было утешительно. Значит, где-то еще существует нормальность. Просто не для нас.