Мы взяли подносы — серые, пластиковые, с потускневшими краями. Артем двигался как автомат, кладя на железную полку то, что я ему тихо указывала: тяжелую фаянсовую тарелку с борщом, гречку с двумя котлетами, прикрытыми сверху ложкой макарон, компот из сухофруктов в граненом стакане с трещиной. Я взяла то же самое плюс две порции хлеба — черного, мякишем наружу. Углеводы. Энергия. Мы оплатили наличными, мелочью из моей оперативной сумки, и прошли к столику у дальней стены, в паре метров от одинокого старика. Отсюда был виден и вход, и все окна, и дверь на кухню, и туалет с оторванной табличкой. Никто не мог подойти незамеченным.

Он сел, уставился на тарелку с борщом. Пар поднимался ровной струйкой, касался его подбородка, но он, казалось, этого не чувствовал. Его пальцы обхватили алюминиевую ложку с затертым узором так крепко, что костяшки побелели. Он сидел сгорбившись, как будто под невидимым грузом, и в его позе было что-то детское, беззащитное. Шея втянута в плечи, взгляд пустой, направленный куда-то сквозь стол, в пол. Он выглядел так, будто его только что ударили под дых и он все еще не может вдохнуть.

— Ешь, — сказала я тихо, но так, чтобы прозвучало как приказ. — Теплая еда — это якорь. Она возвращает тебя в тело. Сейчас твое сознание где-то далеко, и это роскошь, на которую у нас нет времени.

Я сама принялась за еду методично, без удовольствия, но и без отвращения. Пища — топливо. Калории — выносливость. Каждый кусок был вкладом в нашу способность бежать, думать, драться. Борщ был жирным, наваристым, с крупно нарезанной картошкой. Гречка — слегка пересоленной. Котлеты отдавали хлебом и перцем. Еда для рабочего люда, чтобы держаться на ногах еще десять часов. Я наблюдала за ним краем глаза. Он поднес ложку ко рту, сделал глоток. Потом еще один. Плечи его чуть опустились. Вот он — тот самый момент хрупкой нормальности. Пять минут тишины, нарушаемой только звоном вилок, гулким гулом разговора дальнобойщиков и шипением рации. Он ел, и я видела, как он цепляется за этот простой животный ритуал. За тепло в желудке. За обыденность происходящего. Он пытался убедить себя, что мир еще не окончательно рухнул. Я дала ему эти пять минут. Последние пять минут в старом мире. Потому что дальше мне предстояло нажать на спуск.

Когда его тарелка опустела наполовину, а моя была чистой, я отпила компота. Он был слишком сладким и пах курагой. Я поставила стакан. Звук был тупым, тяжелым.

— Артем.

Он вздрогнул всем телом, словно я ударила его током. Ложка звякнула о тарелку. Поднял на меня глаза. В них было пустое, почти животное ожидание. Он уже знал, что сейчас будет больно. Знание висело в воздухе между нами с момента моего звонка Грому. Теперь оно должно было обрести форму и имя.