Он опустил руки. Лицо было опухшим, глаза — красными, сухими, но в них появилось что-то новое. Не боль, не страх, а пустота. Холодная, тяжелая, бездонная пустота, как черное зеркало. В этой пустоте плавали осколки того, кем он был час назад. Теперь они были просто мусором.

— Зачем? — спросил он. Уже не меня, а пространство, потолок, мир в целом. — Деньги? Из-за денег?

— Всегда из-за денег, — сказала я, отодвигая тарелку. — Или власти, которая эти деньги приносит. Любовь, идеалы, принципы — это для нас, простых смертных. Для профессионалов ее уровня чувства — это уязвимость, брешь в броне, точка для шантажа. А она не могла себе этого позволить. Она строила карьеру, влияние, благосостояние. Ты был частью этого строительства. Полезной, но заменяемой деталью. А когда деталь начинает скрипеть и угрожать всей конструкции, ее меняют.

Я размышляла, глядя на его сломанное опустошенное лицо, о природе любви в моей профессии. Для меня это было слабостью, дырой в броне, которую мог использовать противник. Я видела, как клиенты теряли бдительность из-за нее, как совершали глупые, смертельные ошибки, доверяя не тем людям. Я сама использовала ее отголоски — обаяние, заигрывание, намек на близость — как инструмент для получения информации, для создания нужного образа. Но никогда не путала инструмент с целью, спектакль с реальностью. Смотреть сейчас на Артема было как смотреть на учебный манекен с вскрытой грудной клеткой: вот здесь сердце, вот здесь оно разорвано в клочья. Ирония ситуации была в том, что я, телохранитель, чья главная задача — сохранять физическую целостность клиента, сейчас занималась душевной хирургией без скальпеля, наркоза и надежды на благополучный исход. Патологоанатом чувств. Цинизм был моим хирургическим халатом, и я носила его легко, потому что иначе давно бы сошла с ума от чужих трагедий.

— Что теперь?

Его вопрос прозвучал глухо, отрешенно, но в нем был уже не страх, а усталость. Бесконечная всепоглощающая усталость от всего: от бегства, от страха, от лжи, от самого себя.

— Теперь мы перестаем бегать.

Я собрала наши грязные тарелки на поднос, оставив пустую липкую поверхность стола между нами чистой. Символично. Старый мир — съеден, переварен, отправлен в мусор. Теперь только голый стол и выбор: лечь на него трупом или превратить в операционный.

— Снайпер не отстанет. Его наняли для работы, и он ее выполнит, потому что это вопрос его профессиональной репутации и, в конце концов, денег. Лидия будет давать ему наши новые координаты, как только мы снова появимся в цифровом поле. Бесконечно бежать — значит бесконечно быть мишенью. Дичью, которую загоняют до изнеможения, а потом все равно настигают. Я устала быть дичью.