Я откинулась на спинку кресла, делая короткий, судорожный вдох. Боль растекалась по грудной клетке тупой, горячей волной. Сломано что-то или просто ушиб — пока не знала. Неважно. Нужно было двигаться. Оставаться в разбитой машине на виду — верная смерть.

Я оглядела машину. Лобовое стекло — сплошная паутина, сквозь которую был виден лишь смутный свет. Левое переднее колесо — спущено, диск погнут, торчал неестественно. Из-под смятого капота валил густой белый дым, пахнущий то ли антифризом, то ли электрикой. Этот внедорожник больше никуда не поедет. Он выполнил свою последнюю миссию — дотащил нас до укрытия. Ценой собственной гибели.

Я посмотрела на Артема. Он сидел, замерший, уставившись в потолок. По его левому виску, над дужкой очков, текла тонкая струйка крови — видимо, ударился о боковую стойку. Его лицо было бескровным, губы плотно сжаты.

— Жив? — спросила я хрипло, через боль.

Он медленно повернул голову. Кивнул. Шевельнул губами, но звука не последовало.

— Тогда вылезай. Быстро. Через мою дверь.

Я открыла свою дверь — она скрипнула, заела, но поддалась после сильного толчка плечом. Вывалилась наружу, едва удерживаясь на ногах. Боль в груди заставила скривиться, в глазах потемнело. Я сделала шаг, оперлась на искореженное, еще теплое крыло. Артем выполз со своей стороны, двигаясь неловко, как марионетка. Он стоял, покачиваясь, одной рукой прижимая ладонь к виску, другой держась за стойку. Мы были на въезде в подземный паркинг, в полутьме, под бетонным козырьком. Сверху, с проспекта, нас уже не было видно. Мы выпали из сектора обстрела. Снайпер, если он все еще смотрел в прицел, видел только разбитый, дымящийся внедорожник, упершийся в отбойник. Он мог решить, что работа сделана. Или мог заподозрить подвох и начать ждать.

Я сделала несколько шагов, отойдя от машины, и огляделась. Паркинг был полупустым, освещенным тусклыми желтыми лампами, отбрасывающими длинные, уродливые тени. Где-то вдалеке стояло несколько машин. Воздух был спертым, пахнущим бензином, маслом и сыростью. Тишина. Относительная безопасность. Но безопасность очень, очень хрупкая.

Я повернулась к нашему внедорожнику. Он стоял, безнадежно перекошенный, дымящийся, как поверженный железный зверь, испускающий последний вздох. Жалкое и одновременно героическое зрелище. И в то же время — символ маленькой, уродливой победы. Мы остались живы. Он не смог нас достать. Ценой этой машины, ценой вывернутых наизнанку нервов и новой порции адреналина, который сейчас отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и кислый привкус во рту.