Погреб находился в самом низу южного крыла, за дубовой дверью. Внутри стоял ровный сухой холод, а бутылки лежали рядами до самого свода.
Я взял первую, что попалась под руку, и сорвал печать зубами.
Железо. Прокисшая соль. Нечто, что когда–то называлось жизнью, а теперь пахло ржавой водой.
Я заставил себя сделать три глотка, поставил бутыль на бочку, потому что пальцы дрожали, и открыл вторую. Потом третью. Потом четвёртую. Горлышко пятой хрустнуло в кулаке, осколки впились в ладонь, и рана затянулась раньше, чем я успел поморщиться, а это почему–то разозлило сильнее всего.
Я сел на пустой ящик посреди сотни бутылок.
«Придёшь».
Слово вернулось само. Я ведь мог взять её без единого слова, и она ничего бы не сделала. Вместо этого я сам поставил, между нами, условие и теперь ждал, что она его выполнит, хотя сам принял решение, еще на слове «мать», пока она продолжала говорить.
Тактическая необходимость, сказал я себе. Мать в деревне, лежащей на землях Валеску, это нож, который кто–то приставит к моему горлу, едва узнает, куда его воткнуть. Закрыть этот нож мне надо раньше, чем его достанут. Только и всего.
Я открыл шестую бутыль, седьмую и допил её до дна, не чувствуя ничего, кроме холода в горле.
Звон ключей донёсся из коридора раньше, чем скрипнула дверь.
– Господин.
Григоре остановился на пороге. Взгляд его прошёл по рядам бутылей, по осколкам у моих ног и остановился на моём лице.
– Тебя искали по всему замку, – сказал он.
– Нашли.
– Нашёл только я. Остальные побоялись заглядывать за эту дверь.
Он вошёл, прикрыл её за собой и встал прямо, сомкнув пальцы на связке у пояса.
– Передовой разъезд вернулся с Чёрного брода. Волки, господин.
– Мы ждали волков.
– Не таких. Командир докладывает, что они ведут себя странно.
Я поднял голову.
– Как?
– Они вышли на холм днём в зверином обличье, и встали шеренгой.
– Организованные одиночки?
– Похоже на то.
Мы помолчали. Где–то над нами по камню стучали сапоги, и казарма, залитая утренним светом, жила своей жизнью, не ведая, о чём говорят в подвале.
– Усиль брод, – сказал я. – Людей не снимай ни с одной стены. Возьми из резерва, но пусть не приближаются близко.
– Будет сделано, – Григоре не двинулся с места. – Господин, всё ли в порядке?
– Ты сам видишь.
– Вижу, что вы бледны даже по вашим меркам, а ваш погреб похож на поле боя.
Я встал и подошёл к нему, давя ногой осколок.
Если и существовал в замке человек, которому я мог сказать больше, чем остальным, то стоял он сейчас передо мной, с усталыми добрыми глазами и ровной спиной.
– Её кровь. Она необычная, Григоре.