— Принесу, — оглядевшись, кивнула женщина и, поднявшись, вышла.
Минут через пять она вернулась в палату с кружкой воды и, перенеся откуда-то из угла старый, обшарпанный табурет, водрузила его рядом с изголовьем кровати.
— Извольте, сударь, — вздохнула она, оглядев дело своих рук.
— Благодарю, — вздохнул Егор в ответ.
Вошедший врач снова уселся на край койки и, небрежно бросив газету на табурет, протянул парню рукоять сабли с обломком клинка сантиметров примерно тридцать.
— Вот, юноша, извольте. С этой саблей вас сюда и привезли. Руку разжать не сумели.
— Странно. В самом широком месте переломилась, — проворчал Егор, вертя в руке полученные руины.
— А вот эту штуку я из вас самого вынул, — продолжил врач, протягивая ему нож необычной формы. — Ничего не напоминает?
— Это же узбекский пычаг, — невольно ответил Егор, рассматривая оружие. — Я такие уже видел.
— Видели? Где? — тут же отреагировал врач.
— Не помню, — качнул парень головой, успев сообразить, что рассказывать об этом лучше не стоит.
— Ну, хоть что-то, — вздохнул врач. — Я, признаться, и названия такого не слыхал.
— Выходит, меня этим пырнули? — уточнил Егор, внимательно рассматривая нож.
— Этим. Почитай все лезвие в животе было, — устало вздохнул врач.
— Клинок, — автоматически поправил го парень. — Лезвие, это вот эта режущая кромка. А все вместе называется клинок.
— Занятно. Вот видите, уже хоть что-то вспоминать стали, — оживился доктор. — Ну, я пойду, а вы пока газетку полистайте. Глядишь, еще чего всплывет в памяти, — вздохнул он, поднимаясь.
— Благодарю вас. Уж простите, имени-отчества не помню, — нашелся Егор.
— И верно, — растерянно хмыкнул врач. — Модест Петрович Коренев. Земский врач, — коротко обозначил он поклон.
— Приятно познакомиться, Модест Петрович. И спасибо вам, — нашел в себе силы произнести Егор, которому не терпелось взяться за газету.
— Не на чем, юноша. Не на чем, — улыбнулся доктор в ответ и не спеша вышел из палаты.
Убедившись, что дверь закрылась, Егор с грехом пополам дотянулся до газеты и, перевернув ее к себе первой колонкой, впился взглядом в дату. Эти четыре цифры он перечитал раз пять подряд, когда наконец-то понял, что это не дурная шутка и глюк. Одна тысяча восемьсот семьдесят пятый год от Рождества Христова. С трудом заставив себя пробежать взглядом несколько строк в первой же статье, Егор выронил газету и, закрыв лицо руками, еле слышно всхлипнул, теряя сознание:
— Девятнадцатый век! Этого не может быть!
— Ты чего приехал?
Это было первое, что Егор услышал, едва переступив порог родного дома. Глядя в холодные, равнодушные глаза прабабки и бабки, он вдруг очень остро ощутил, что никогда не был им нужен. Ни им, ни матери. Его терпели только потому, что он случайно появился на свет. Да и то только ради того, чтобы не получить осуждения соседей и знакомых. Как ни крути, а семья жила в социуме, и в таком маленьком городке скрыть что-то было просто невозможно.