вечерний город, а его личное пространство, где всё под контролем.
От этого спокойствия меня понемногу отпускало, как после холодного душа. И только тогда я
вдруг вспомнила о простой, но странно важной вещи.
- А... как же ваша машина? - спросила его неловко, даже не сразу поняв, почему мне вообще
пришло это в голову.
Генеральный ответил коротко, не отвлекаясь от дороги:
- Отпустил с водителем. - А затем после паузы чуть мягче он добавил: - Сейчас важнее ты и
ребёнок.
Смысл этих слов будто тихо ударил меня под дых, в самое сердце. Оно на секунду сбилось с
ритма и тут же заколотилось быстрее, будто не сразу поняло, что с ним произошло. Потому что
в этих словах не было ни обсуждения, ни сомнений, ни попытки угадать мою реакцию. Верховцев
не спрашивал и не объяснял. Он просто зафиксировал факт: я и Антоша уже стояли в его
приоритетах, без оговорок и условий, как что-то само собой разумеющееся.
Я неуверенно приоткрыла рот, собираясь что-то сказать - поблагодарить, возразить,
отшутиться, да что угодно, лишь бы сбросить это напряжение, - но он опередил меня.
- Адрес садика назови, - сказал коротко.
Я продиктовала, сбившись на втором слове, потом зачем-то добавила, уже торопливо:
- Я... после этого, наверное, поеду к подруге. Ну, у нас сейчас в семье сложности, и мне
нужно где-то переждать, подумать, разобраться... ненадолго.
Слова посыпались сами собой, неровные, спутанные, будто я оправдывалась за то, чего ещё
толком не понимала сама. Мне даже стало неловко от этого потока - слишком личного и
суетливого.
Генеральный слушал молча. Не перебивал, не уточнял, даже не кивал в такт словам. Просто вёл
машину и смотрел вперёд, словно вся эта информация для него была не поводом для
комментариев, а лишь частью картины, которую он уже сложил у себя в голове.
Когда я наконец замолчала, он только один раз кивнул - коротко, почти незаметно.
- Хорошо.
Вот и всё, что я услышала. Ни сочувственных фраз, ни советов, ни расспросов. Тема была
закрыта.
И мне вдруг стало легче. Не только потому что меня поняли, а потому что не стали разбирать
по косточкам и тянуть за язык прямо сейчас. Он принял мои слова как данность - без оценки,
без давления. И в этой сдержанной, холодноватой простоте было неожиданно много именно той
поддержки, в которой я нуждалась.
Когда мы подъехали к садику, стало ясно, что спокойствие закончилось. А взамен начался
вечерний ад: дети в комбинезонах, которые уже никто не хочет застёгивать, крики, слёзы,
потерянные носки, усталые воспитательницы... и родители со стеклянным взглядом людей, у
которых день давно закончился, а в голове только одна мысль - поскорее свалить домой и