как и Бессонова. Вы с ним одного поля ягоды, разница только в цене костюмов.
Инна круто развернулась на своих двенадцатисантиметровых шпильках и яростно направилась к
выходу.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Мой мир, который еще вчера состоял из отчетов и стирки
мужниных рубашек, сегодня превратился в поле битвы, где падали королевы и рушились империи.
И самое странное было в том, что я больше не чувствовала себя «серой молью». Я чувствовала
силу, которая рождалась во мне с каждым словом Максима.
Инна Яковлевна уходила не просто из конференц-зала. Она уходила из жизни Верховцева и того
воображаемого пантеона богинь, в который я сама её когда-то возвела. Её каблуки больше не
чеканили победный марш, звук стал каким-то надломленным и рваным.
Я смотрела ей в спину и не чувствовала торжества. Только странное, почти отстраненное
удивление: как я могла считать её вершиной?
Женщина, которая опустилась до воровства флешек и дешевых интриг лишь из-за того, что её
раздутое эго не вынесло появления соперницы, - это не вершина. Это просто очень дорогая
оболочка, внутри которой не осталось ничего, кроме страха потери контроля.
Когда двери за ней закрылись, эхо удара еще пару секунд металось между стенами, а потом в
зале повисла такая тишина, что я услышала, как у меня в ушах пульсирует кровь. Гулкая,
горячая и живая.
Верховцев стоял у окна, заложив руки в карманы брюк и уставившись куда-то вдаль, на серые
крыши города. Его спина казалась высеченной из той же породы, что и скалы, - монолитная,
непробиваемая мощь. Я смотрела на его спину и чувствовала себя так, будто только что вышла
из эпицентра ядерного взрыва.
Весь мусор, все эти Лёши, Анфисы, бывшие жены, счета, угрозы - всё это сгорело, оставив
после себя чистый, опаленный полигон.
- Это было... жестко, - мой голос прозвучал как шелест сухих листьев. Я прочистила горло и
повторила тверже. - Это было очень жестко, Максим. Ты действительно лишил её всего?
Он медленно повернулся.
Маска «Ледяного Верховного», которая была на нем с момента входа в офис, бесследно
растаяла. Глаза, еще минуту назад метавшие молнии, потеплели, в них появилось знакомое
мягкое выражение, которое я видела вчера вечером в его квартире, когда он укрывал Антошу
пледом.
Он пошел ко мне, медленно сокращая пространство, которое раньше было забито должностными
инструкциями и субординацией. Каждый его шаг словно стирал невидимую черту между начальником
и подчиненной. Когда он остановился в полуметре от меня, я поняла, что между нами больше нет
столов. Нет барьеров. Только двое людей в пустом зале, где только что закончилась война.