— Пальнут, — просто сказал я. — Я махну, они пальнут.

— А ты махнёшь? — удивился воевода. — Не убоишься умереть?

— Махну, ежели надо будет. И не убоюсь, не думай. Казак за свою честь готов умереть всегда.

Меня начинало потряхивать.

— Да ты вон трясёшься весь! — снова хмыкнул сотник.

— Трясусь, — согласился я. — А ты бы не трясся? Но я трясусь, а ежели надо будет, я махну. Веришь?

Я посмотрел в глаза воеводе. Василий Андреевич с улыбкой посмотрел сначала на казачьи струги, потом на меня.

— Ладно, убедил, красноречивый, — сказал и ещё больше улыбнулся он. — Прости моего служивого, Степан Тимофеевич.

— Ну, что ты, княже? — простонал сотник. — Знамое ли дело, чтобы ты перед каким-то сиволапым винился?

— Этот сиволапый, как ты говоришь, Фёдор Иванович, через десяток лет атаманом казачьим станет. И ежели он сейчас такой, то каким он тогда станет?

— Кто же ему даст, стать атаманом-то? — буркнул сотник.

— Дурак, ты, дурак, Фёдор Иванович, — вдруг сказал Горчаков, качая головой. Он вдруг пожалел, что взял Головаленкова в стрелецкие головы.

— За княжьим столом сиживал когда-то? — спросил Горчаков.

— Нет, — ответил я за Стёпку. — А он чем-то отличается от казацкого? У нас на Дону в лесах зверьё не пуганное, рыба в пример лучше Московской, кореньев сладких и ягод на кустах и деревах видимо-невидимо. Так и чем княжий стол лучше казачьего?

Я открыто усмехался.

— Но от твоего стола не откажусь, князь-воевода Фёдор Андреевич.

И тут я поклонился, едва ли не в пояс.

— Экий ты… перец, — со смешанными чувствами непонятно высказался воевода. — Вроде как обидел, а обижаться не хочется. Мастак-мастак, словеса плести. Совсем меня запутал.

— Чёрт он, или колдун, — буркнул сотник. — Задурил нам головы.

— Ты про себя, Фёдор Иванович, говори, да не заговаривайся. А ты, Степан, ступай к отцу и вместе приходите.

— Обмоемся, приоденемся и придём, — сказал я, чем ещё больше смутил воеводу.

— Об чём толковали с воеводой? — спросил Тимофей Разин. — Это же воевода там стоял на коне?

— Воевода и сотник евоный. А толковали? Звали отобедать с ними. Тебя же пригласили?

Тимофей нахмурился.

— Меня-то пригласили, а вот ты-то тут при чём? Мал ещё на пирах сиживать.

— Княжата сиживают с двенадцати лет, а мне уже тринадцать, — горделиво сказал я.

— Тринадцать? А ведь верно! Так то княжата!

— А чем казак хуже князя? Такой же свободный человек.

— Такой же? — Тимофей вылупился на сына. — Ха! Точно! Такой же! Прав ты, Стёпка! Ха! Так пригласили тебя к воеводиному столу, говоришь? Чем ты так понравился князю?

— А я с него виру потребовал, — сказал я пожав плечами.