— Тятька! Тятька! Ну возьми меня с собой! Возьми! Я вам пригожусь.

Мне почему-то стало страшно тут оставаться с незнакомыми кочевниками. Хотя я видел, что Тимофей дал старосте селения какие-то деньги, однако мне не понравилось, как староста смотрел на меня и на мачеху с пацанёнком. Смотрел, прицениваясь, как на товар, а не на людей. Или нет… Смотрел, как на людской товар, осматривая руки, ноги. А вот Тимофей глянул на сына, словно прощаясь.

— Цыц, мне! — одёрнул сына Тимофей. — Бо, плётки получишь! Тут ждите! К зиме будем. Не пойдём далеко. На Волге попасёмся, трохи, и вернёмся. Здесь зимовать будем.

Однако, я не останавливаясь ныл, так как слышал дня два назад, как казаки спорили, куда идти после Астрахани. Названия мне ни о чём не говорили, но я точно знал, что дальше Астрахани только Каспийское море. Тимофею надоело моё нытьё и он всё же перетянул Стёпку плетью через плечо. Плечо и спину ожгло, словно кто дотронулся до них раскалённым прутом.

— Больно, зараза! — не удержался от возгласа я, а Стёпка повалился на землю, словно подрубленный и зарыдал в голос.

— Вот тебе и сходили за хлебушком, — мысленно сказал я сам себе.

Почему-то я был уверен, что Стёпку просто продали. За проход к Волге продали. Слишком уж долго Тимофей торговался со старостой, бросая взгляды, то на жену, то на меня. Причём если на жену он смотрел безразлично, то на меня поглядывал, недовольно кривясь и морщась. А потом вдруг махнул рукой и, видимо, выругался, зло глянув на ногайского старосту.

Причём, из доносившихся слов я больше прочитал по губам и жестам, чем услышал, что ногайцы на зиму тоже снимаются отсюда и уходят либо на Волгу, либо за Волгу. В том, короче, направлении.

Я одёрнул Стёпку и рыдания его придушил. Мальчишка подчинился.

— Не дрейфь, — сказал я ему. — Прорвёмся!

Казаки взяли необходимые пожитки и имущество и двинулись вслед за сругами, медленно ползущими по брёвнам в сторону Волги.

Мы же вместе с мачехой принялись собирать «вигвам». Причём, Стёпка двигался сноровисто и когда стемнело, мы перекусили каким-то рыбным варевом и забрались в палатку ночевать. Как я понял из рассказов отца, переволока действовала круглосуточно. То есть, бурлаки ночью просто менялись, тяни-толкая струги по брёвнам, катящимся по другим тёсанным брёвнами.

Этой ночью я взял свой лук со стрелами, котомку с заранее сложенными туда съестными припасами, запасными портами, рубахой и ножом, сбежал. В котомку я собирал заранее сухари и вяленно-копчёное мясо сразу, как только осознал себя в этом теле, как субъект, то есть, смог управлять им. Котомку собирал на всякий случай, помня рассказы прошлых служивших офицерами друзей про «тревожные чемоданчики».