Он ещё говорил про зарядку, забытую дома, и про друзей, которые полчаса ждут его в чайной на соседней улице. Алиса не слушала.
Она должна вернуться. Бегство кончилось.
Но как?
Приехать в Пекин и постучать в дверь его студии? «Здравствуйте, я та самая русская, которая месяц назад сбежала, разбила вам дверь, бокал и софиты, а теперь вернулась, потому что услышала вашу песню и, кажется, люблю вас»?
Нет.
После нокаутов, после ночного побега на перекладных, после месяца невидимости явиться в Чаоян и сказать «я здесь» — это капитуляция. Признание, что Ван Лан оказалась сильнее. А она не слабая. Она выжила в Зареченске, выстояла под софитами, месяц держалась в чужом порту. Она не приползёт обратно, как побитая собака.
Вернуться надо красиво. Так, как возвращаются звёзды.
Конкурс.
Мысль вспыхнула, как та лампочка в зареченском классе. Отбор талантов здесь, на побережье, завтра. Если она выйдет на сцену перед камерами и споёт в полный голос, её услышит вся Азия. Её диапазон узнают все музыкальные редакторы Китая. И он услышит. Поймёт, что она приняла его песню, что отвечает ему — не словами, а музыкой, тем единственным языком, который они понимают без перевода.
Это будет не капитуляция. Это будет ответ. Равный — равному. Музыкант — музыканту. Стекло — нефриту.
Чжан, не заметив её метаний, хлопнул себя по лбу.
— Блин! Я же опаздываю! Меня пацаны в чайной ждут уже полчаса! Ладно, Ли Мэй, ты тут за главную. Если кто придёт, скажи, что я скоро. Хотя кому я вру, я до вечера не вернусь!
И вылетел из студии так же стремительно, как появился, оставив звон колокольчика и лёгкий запах лапши быстрого приготовления.
44.2. Ответный звук
Алиса осталась одна. Выдохнула. Медленно опустилась на стул у пианино. Конкурс завтра. Времени почти нет.
Она подняла крышку инструмента. Пальцы легли на пожелтевшие клавиши. Что петь? Оперу? Опера — это то, от чего она бежала из Пекина. Попсу? Попса — это то, что ей навязывали в переговорной. Нужно было что-то другое. Своё. То, что она чувствовала сейчас, здесь, после этой песни, после месяца одиночества и обретения себя.
Она закрыла глаза. Вдохнула тёплый влажный воздух, в котором держались запахи пыли, старого дерева и подгоревшего кофе. И запела.
Это не была ария. Не была поп-баллада. Не была даже та странная, ломкая мелодия, которую она наигрывала последние недели под баньянами. Это было что-то новое — рождённое прямо сейчас, из сердца, из боли, из надежды. Слова приходили сами, русские, потому что о таком можно говорить только на родном языке. Мелодия была понятна без перевода — так поёт душа, когда ей больше не нужно прятаться.