— А она не нормальная. — Юн сжал кардиган так, что костяшки побелели. — Она — стекло. И ты не сможешь жить со стеклом. Ты будешь бояться, что оно треснет, лопнет, и осколки вопьются в твою душу. Что она снова закричит, и всё вокруг разлетится к чертям.
Кай помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— А ты сможешь?
— Я уже всё сломал. — Юн отвёл взгляд. — Свою карьеру. Свою сестру. Своё имя. Мне больше нечего ломать. Я иду за ней, потому что без неё я просто пустая оболочка. А ты, Кай, — ты хороший человек. Ты вернёшься в свой офис, достроишь свой дом и найдёшь женщину, которая не будет разбивать стёкла. И ты будешь счастлив. По-настоящему. Просто без неё.
35.1. Тени под постерами
Кофемашина в «Южном ветре» текла по левой стороне, и Алиса научилась подставлять чашку чуть наискось, чтобы не менять салфетку после каждого клиента. Стол у окна качался; под ножку был подложен сложенный вчетверо старый билет. Провода за стойкой она распутывала сидя на корточках и уже знала, какой из них чей: у Чжана синий, у барабанщика вечно перекрученный красный, у басиста два одинаковых, и оба не работают.
Чжан приходил к четырём, ставил телефон на подставку и включал что-нибудь из Вечности так громко, что дребезжала полка. На кирпичной стене висели три постера: Ван Юн в чёрной куртке, Ван Юн в косухе с цепью, Ван Юн на сцене, рука в свете прожектора. Стекло в рамках помутнело, углы отклеились.
— Это был лучший трек, — говорил Чжан, тыча пальцем в средний постер. — Девятьсот миллионов прослушиваний. Ты понимаешь? Девятьсот.
— Этот трек он записал в подвале, за одну ночь, — не унимался Чжан. — Потом полмира подпевало.
Алиса кивала и вытирала чашку. Чжан был добрый и ленивый, второй вопрос он не задавал, и врать ей не приходилось.
Однажды он ушёл, оставив телефон на столе, и она осталась с постерами одна. На среднем Ван Юн смеялся, запрокинув голову; этого снимка она не помнила. Она смотрела на него, пока не стало неудобно, и поняла, что ищет на фотографии то, чего на ней нет: каким он бывает, когда молчит, куда смотрит, когда никто не смотрит.
Она накрыла средний постер полотенцем и унесла чашки в раковину.
К вечеру лофт пустел. Алиса выключала верхний свет, оставляла одну настольную лампу над пианино и садилась на табурет. Клавиши пожелтели, три из них западали; она играла тихо, одними подушечками, и если на улице кто-то и слышал, то не разбирал мелодии. Мелодии были новые. В них не было ни оперы, которой её учили, ни рэпа, который гремел из телефона Чжана. Она сама не знала, что это, и названия не придумывала.