И где-то на полпути, на сложном многоуровневом развороте эстакады Третьего кольца, прямо в его сознание мощным ударом ворвались первые рваные строки текста.
Он не стал судорожно фиксировать их на бумаге или в заметках смартфона — просто начал непрерывно, вслух повторять эти рифмы в пустоту салона машины, пробуя их гортанное звучание на вкус. Слоги были сырыми, рваными, ломаными, но в их метре уже бился тот первобытный ритм, о котором он несколько часов назад говорил с Мэй: ритм человеческого сердцебиения. Рэпер вдавил газ. Ему необходимо было успеть доехать до лофта и поймать эту стихийную волну, пока она безвозвратно не ушла обратно в глубины его разума.
39.2. Сердцебиение из пластика
В «Glass House Studio» царила глухая темнота. Ван Юн не стал включать потолочные неоновые прожекторы: зажёг только маленькую настольную лампу на консоли, дававшую мягкий жёлтый свет, и сел в кожаное кресло перед микшерным пультом. Никаких ассистентов за спиной. Только он и пустой проект на мониторе.
Он начал с базового бита: медленного, тяжёлого, с глубоким утробным басом 808, который бил по перекрытиям на раз-два, как пульс человека в предынфарктном состоянии. Поверх наложил шуршащие металлические хай-хэты, похожие на тонкий звон лопающегося стекла.
Юн задействовал в проекте тот самый редкий архивный сэмпл, который ему месяц назад на репетициях робко предложил Линь Чи, — а он тогда, ещё не зная, о какой женщине пишет этот альбом, машинально утвердил его в производство. Теперь этот синтезированный звук в аппаратной мгновенно наполнился для него пророческим смыслом. Тонкое стекло. Её аномальный сопрано-диапазон. Разрушенная вдребезги дверь технического блока телецентра. Острые осколки, летящие прямо в лицо.
Первая его отчаянная попытка набросать текст куплета прямо на этот бит с треском провалилась. Выходило слишком прямолинейно, буквально, словно сухой рапорт миграционной службы. Он в ярости одним кликом стёр всю аудиодорожку и начал заново, с чистого листа.
Вторая попытка ушла в метафоричность и абстракцию, за которой терялся живой образ Алисы. Третья скатилась в бессвязный поток ломаных уличных рифм. Артист работал час, другой, третий, перебирая сотни строчек, выверяя созвучия и ломая ритмические сетки, безжалостно отбрасывал написанное и снова возвращался к исходным битам.
Рэпер Вечности за всю карьеру так не бился над текстурой трека — даже когда на одном дыхании сочинял хит «Shattered», даже когда создавал лучшие платиновые синглы для стадионов. Потому что во все те годы он писал музыку исключительно ради музыки и пиара. А прямо сейчас, под этим жёлтым светом лампы, он писал не о шоу-бизнесе. Он писал о ней. И каждое высеченное на микрофон слово обязано было быть кристальной, пугающей, обнажённой правдой.