— Но у нас украли их! — Мэй почти плакала. — В метро! Кто-то разрезал мой рюкзак! Вот, смотрите, вот дырка! Я не вру!
Охранник скосил глаза на рюкзак. Дырка действительно была — аккуратный разрез сбоку, как будто лезвием. Он вздохнул.
— Я вам сочувствую. Но без бейджа — нельзя. Обратитесь в оргкомитет, восстановите документы.
— В оргкомитете никто не берёт трубки! Там аврал перед эфиром! А прослушивание через пятнадцать минут! — Мэй схватилась за голову.
Алиса молчала. Она смотрела на охранника, на закрытую дверь, на своё отражение в стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами, с волосами, выбившимися из хвоста. Она пролетела пять тысяч километров. Она переступила через свой страх. Она поверила. И теперь всё рушилось из-за какого-то разрезанного рюкзака. Из-за какой-то бумажки.
— Пожалуйста, — сказала она тихо. — Меня зовут Алиса Светлова. Я из России. Я прилетела специально на конкурс. Позвоните кому-нибудь. Проверьте списки. Я правда участница.
— Списки мне недоступны, — охранник развёл руками. — Без бейджа — никак.
— Да вы просто не понимаете! — Мэй сорвалась на крик. — Она талант! У неё голос! Настоящий! Она разбивает стекло!
Охранник скептически поднял бровь.
— Девушка, не надо мне тут...
И тогда Алиса закричала.
Это не был крик в привычном смысле — громкий, истеричный, полный злости. Это был звук, который рождался где-то в глубине живота, поднимался по позвоночнику, ввинчивался в горло и вырывался наружу раскалённой иглой. Высокий, чистый, нечеловечески пронзительный — тот самый звук, который она давила в себе годами, который прятала в овраге за железной дорогой, который разбил аквариум в шесть лет и лампочку в школе.
Она не планировала. Она просто больше не могла.
Звук ударил в стеклянную дверь служебного входа.
Стекло завибрировало. Задребезжало, как натянутая струна. По нему побежала паутина трещин — сначала тонкая, почти невидимая, потом всё шире и шире. Охранник отшатнулся и прикрыл лицо руками. Мэй вскрикнула. А потом дверь взорвалась.
7.3. Осколок
Ван Юн толкнул дверь служебного выхода ровно в ту секунду, когда мир сошёл с ума.
Сначала он услышал звук. Не крик — скорее, ноту. Такую высокую, что она была уже не музыкой, а физическим ощущением: что-то сжалось в висках, зазвенело в ушах, и на мгновение ему показалось, что он оглохнет. Потом — звон. Стеклянный, многоголосый, похожий на то, как лопаются сотни бокалов одновременно.
8.1. Гримёрка
Царапина на щеке оказалась длиннее, чем Ван Юн думал — тонкая красная нить, протянувшаяся от скулы почти до угла губ. Врач, вызванный менеджером за рекордные три минуты, обрабатывал рану с таким лицом, будто речь шла как минимум об огнестрельном ранении.