Мэй приехала, когда Алисе уже стукнуло двадцать. Она появилась в Зареченске по программе обмена: миниатюрная, стремительная, с круглыми очками на пол-лица. Приехала изучать русский фольклор, а нашла Алису. Однажды, проходя мимо дома культуры, Мэй услышала пение, которое заставило её остановиться, замереть и забыть, куда она шла. Она ворвалась в зал, когда Алиса сметала осколки в ладонь, увидела бокал-жертву и сказала только:
— Ты поедешь со мной в Китай.
Алиса рассмеялась. Зареченск не отпускал так просто.
Маленькая китаянка в огромных очках вечно что-то строчила в блокнот, улыбалась каждому встречному и искренне считала Зареченск «духовным сердцем России». Алиса не понимала, что Мэй в ней нашла. Но та ходила за ней по пятам, слушала её пение, а однажды сказала:
— Ты знаешь, что твой голос — это сокровище? В Китае говорят: «Словно драгоценный нефрит падает на фарфоровое блюдо». Когда поёшь ты, даже воздух замирает.
Алиса тогда фыркнула. Но внутри что-то дрогнуло — тепло, давно забытое.
Мэй уехала, но не исчезла. Писала письма, присылала видео, а потом закинула удочку про конкурс «Голос Азии». Алиса отказывалась. Год. Два. На третий согласилась — ей как раз исполнилось двадцать два. В себя она так и не поверила. Просто поняла: если останется здесь ещё на зиму, то перестанет петь навсегда. И тогда дар, который она так ненавидела, сожрёт её изнутри. А может, она и хотела, чтобы сожрал. Она сама не знала.
Самолёт трясло. Алиса смотрела в иллюминатор и думала о том, что где-то далеко внизу остались осколки аквариума, лампочка из класса, рисунок мелом, коробочка с битым стеклом. Она везла это всё с собой — не в чемодане, а где-то под рёбрами, слева, там, где по учебникам должно быть сердце.
Книга Шекспира попалась случайно. Ларёк в аэропорту, бестселлеры, глянцевые обложки. Томик на русском завалился за стопку кроссвордов. Алиса купила его за двести рублей — просто чтобы убить время. Открыла в самолёте, прочитала первую страницу, потом вторую. «Нет повести печальнее на свете...»
Ему снился храм.
Точнее, то, что от него осталось: старые стены, запах ладана и плесени, треснувший колокол на деревянной балке. Маленький Ван Юн сидел на полу, поджав ноги, и смотрел, как бабушка перебирает чётки. Ему было пять. За окнами храма шёл дождь, и капли стучали по рифлёной крыше, как сто маленьких барабанов.
— Бабушка, почему папа говорит, что мы никто? — спросил он.
Бабушка не перестала перебирать чётки. Сухие пальцы двигались ритмично, как метроном.
— Твой папа говорит глупости. Мы — не «никто». Мы — Ваны. А Ван — это «вечность». Запомни это, Юн.