— Это цзяньбин! — объявила Мэй. — Блинчики с яйцом, хрустящие, с соусом и зеленью. У тётушки Чжан лучшие в районе. Ешь немедленно, пока горячее!
Алиса взяла блинчик в бумаге. Он был горячим, маслянистым, пах чем-то острым и уютным одновременно. Она откусила и зажмурилась: солёное тесто, жидкий желток, хруст, соус — сладкий и пряный. В Зареченске такого не делали. В Зареченске вообще не делали ничего похожего.
— Ну как?
— Это... какая-то магия.
— Я же говорила! — Мэй захлопала в ладоши. — А теперь соевое молоко. Не морщи нос, оно вкусное.
Молоко было густым, чуть сладковатым, с ореховым привкусом.
Алиса отпила и поставила стакан. Первый блинчик она доела, а второй, который Мэй подсунула ей на тарелку, лежал нетронутым и потихоньку остывал: стоило вспомнить про сцену, как горло сжималось и каждый кусок приходилось проталкивать.
— Ты не ешь, — заметила Мэй.
— Волнуюсь.
— Это хорошо. Перед выходом все волнуются. Я перед экзаменами по фольклору три ночи не спала, а потом сдала лучше всех на потоке.
— А если я вообще не выйду на сцену?
Мэй поставила стакан и посмотрела на неё поверх очков.
— Выйдешь. Ты уже вышла. Ты в Пекине, у тебя мой диван, мой блинчик и паспорт в рюкзаке. Осталось дойти до микрофона. Это самая простая часть.
— Ты не понимаешь. Если я сдержусь, никто не услышит, как я умею. А если не сдержусь, — Алиса показала рукой на окно, за которым стояли высотки со стеклом от первого этажа до последнего, — тут всё зазвенит.
— И что? — Мэй пожала плечами. — Подумаешь, стекло. Его вставят.
Она сказала это так спокойно, что Алиса впервые за утро представила не позор, а счёт за ремонт. От этого почему-то стало легче.
— Слушай, а что там за шум на улице?
— Бабушки в шесть утра выходят на тайцзи. Колонки приносят с собой.
Алиса встала и выглянула. Во дворе, на площадке между высотками, два десятка пожилых женщин в ярких спортивных костюмах двигались медленно, плавно, как водоросли в волнах, и их руки взлетали и опускались в такт флейте. Это было красиво. Неожиданно. Настоящее.
7.1. Внутри
Телецентр «Голоса Азии» гудел, как трансформаторная будка. Огромное здание из стекла и стали, построенное в форме звуковой волны — архитекторы явно перестарались с метафорой, — вбирало в себя сотни людей: участников, ассистентов, гримёров, операторов, журналистов и просто тех, кто каким-то чудом раздобыл пропуск и теперь бродил по коридорам с видом победителей.
Ван Юн сидел в жюри на репетиции слепых прослушиваний и пытался не заснуть.
Кресло было удобным — красный бархат, высокая спинка, подлокотники с кнопками для голосования. Перед ним возвышалась глухая стена обратной стороны кресла, а на маленьком планшете в подлокотнике мерцал логотип шоу. В реальном эфире за его спиной будут орать зрители и полыхать световое шоу, но пока механика кресла просто разворачивала его к пустой сцене на репетиции. Пока что в зале было полупусто — только техники, режиссёр с планшетом и несколько ассистентов, снующих между рядами.