Он слишком трезво, по-мужски понимал, чем именно для его карьеры обернётся этот шаг.
Эта песня не могла стать просто очередным проходным треком для радиостанций КНР. Не очередным коммерческим синглом для пополнения его официальной дискографии в чартах. Это было чистокровное публичное признание. Оглушительный манифест на весь многомиллионный медиа-рынок. Стоило нажать кнопку «Загрузить» — и вся его выверенная стадионная карьера, репутация неприкасаемого национального айдола, отношения с сестрой Ван Лан и контракты с акционерами холдинга изменились бы безвозвратно. Возможно, всё рухнет в одночасье и перечеркнёт то великое, что они с сестрой выстраивали годами.
Ван Лан будет в уничтожающей ярости. Столичные таблоиды растерзают его имя в утренних прайм-таймах. А армия фанатов в Weibo разделится на два лагеря: те редкие, кто поймёт его, и те, кто навсегда проклянёт его за предательство. Рекламные контракты, шэньчжэньские спонсоры, судебные обязательства — всё полетит под откос, словно сошедший с рельсов поезд.
Ван Юн сделал шаг к окну и остановился: пальцы, сжатые в кулак, не разжимались, ногти уже продавили кожу на ладони. Не перед ответными действиями Лан и не перед исками юристов: открытых уличных столкновений артист не боялся никогда. Он боялся слепой неизвестности. Получится ли у него вылить эту боль в микрофон правильно? Пробьётся ли песня к её слуху сквозь тысячи километров и треск провинциальных частот? Поймёт ли, к кому именно обращены эти рифмы? Или эта баллада громом разлетится по всей Азии, а она — та единственная женщина, ради которой прямо сейчас ставилось на карту всё его будущее, — так и не узнает о его призыве?
Крик фанатов в Weibo его больше не волновал ни на один юань. Слово Ван Лан — тем более. Единственное, что имело значение, — дойдёт ли вибрация его голоса до её убежища.
Он неподвижно стоял посреди тёмного пентхауса и с пугающей ясностью осознал: он больше не может оставаться внутри этих стерильных комнат. Не в эту ночь. Каждая минута, проведённая им в этой мёртвой, безопасной тишине Чаояна, была минутой, трусливо украденной у поисковой операции. Он обязан прямо сейчас быть в своей студии. Обязан пахать у пульта до рези в глазах. Должен высечь в звуке то великое чувство, которое его связки были не в состоянии выразить обычными человеческими словами — только ломаной музыкой.
Юн рывком схватил старую чёрную толстовку, висевшую на спинке стула, и стремительно вышел за порог, в спешке даже не погасив свет в гостиной. Спустя всего пятнадцать минут он уже сжимал кожаный руль, и его внедорожник на максимальной скорости мчался сквозь ночные проспекты Пекина в сторону арт-квартала «798». Улицы были пусты, светофоры мерно мигали жёлтым, город спал, и только сырой осенний ветер врывался в приоткрытое боковое окно.