Я взял телефон, посмотрел на неизвестный номер и смахнул значок трубки:
— Кто это? Если будете в такое время пытаться деньги увести, то лично на кол посажу и гимны петь заставлю!
— Царь-батюшка, не вели казнить! — раздался в трубке мужской голос. — Это Михаил, лекарь Елены Васильевны! Она… она… она только что отдала Богу душу.
Я взглянул на Владимира Васильевича:
— Матушка-царица преставилась…
— Царствие ей небесное, — вздохнул её старший сын. — Много она всякого сделала в этой жизни. Надеюсь, что на небесах хорошие дела перевесят чашу плохих…
— Ты не пойдёшь?
— А что мне там делать? — пожал плечами Владимир. — В таком виде… Да меня сразу же загребут и не спросят о цели прихода. Нет уж, братец, ты сам с матушкой разбирайся, а я… Приду как-нибудь на могилку, поплачу на долю горькую, на тяжкую судьбинушку. Но это потом, не сейчас…
— А сейчас…
— А сейчас мне пора. Ты подумай над моим предложением, а как будешь согласен, то выставь на северном балконе любимую матушкину розу. Если же в течение недели она не появится, то… буду знать, что ты не принял моего предложения, Иванушка-другак, — хмыкнул Владимир.
После этих слов Владимир отошел в угол и растворился в темноте. За ним последовала и домовичка. Я же поспешил к покоям Елены Глинской…
Тени в коридорах дворца казались длиннее обычного, будто сама смерть протянула свои холодные пальцы по стенам. Воздух был тяжел от предчувствия скорого лицезрения смерти. Я шагал быстро, но каждый шаг отдавался в висках глухим стуком — сердце словно предчувствовало недоброе.
Дверь в опочивальню царицы была приоткрыта. За ней — тишина, прерываемая лишь шепотом молитв. Около матушкиного ложа стоял на коленях поднятый среди ночи митрополит. Стоял и шептал призывы к Богу. В углу царский лекарь Михаил мыл руки, словно показывал, что он сделал всё, что мог.
Я замер на пороге, глядя на бледное, словно восковое, лицо Елены Глинской. Рядом, склонившись над ложем, стоял боярин Овчина-Оболенский. Его испуганные глаза метнули на меня быстрый взгляд.
— Наконец-то явился, — пробормотал он. — А я уж думал, и тебя след простыл. Умчался в свою Казань…
Я не ответил. Принюхался. Неуловимый запах чего-то знакомого веял в воздухе. И этот самый запах я почувствовал в тот миг, когда явился ко дворцу и сделал шутеечку с Владимиром Васильевичем.
Алкотелей… редкий яд с Кавказских гор.
Только тогда брат специально его потреблял в малых дозах, чтобы привыкнуть и смочь противостоять отравлению, а сейчас… Сейчас запах алкотелея был такой густой, словно рос где-то под кроватью царицы.