— Сколько ещё смертей будет? — раздался женский голос за спиной. — И сколько ещё детишки своих матушек схоронят…
Я повернулся. На меня уставилось из тени лицо домовички. Может и Владимир рядом? Но нет, старшего брата нигде не видно.
— Чего тебе? — буркнул я в ответ. — Оставь меня старуха, я в печали.
— Да? Тогда тебе легче будет с жизнью расстаться, Иванушка, — почти ласково произнесла домовичка и растаяла в воздухе.
Только фиолетовый дымок остался…
Похороны царицы я велел организовать как можно более торжественными. Чтобы люди могли вволю погрустить о смерти Елены Васильевны. Пусть до конца её и не воспринимали, как свою, а больше косились, как на литовскую подданную, но она тоже успела сделать немало за своё недолгое правление.
Да что там говорить, если ради неё даже мой суровый отец пошёл на офигительные меры: он побрился по-европейски! Да-да! Несмотря на значительную разницу в возрасте, князь влюбился. Он сбрил бороду, переоделся в европейское платье и даже переобулся в красные сафьяновые сапоги с загнутыми вверх носками. И что не говори, но она была в своё время изумительно красива, умна, весела нравом и прекрасно образованна. Кроме русского и литовского она знала немецкий и польский языки, владела латынью.
Но вот выступила против боярских родов, дворян и… И проиграла. Нет, отчасти она одержала победу — ввела единую валюту на Руси, дала по шапке тем, кто ставил родовых наместников в губерниях, а вместо них поставила избираемых старост, которые подчинялись Боярской думе. Может быть, за это и отомстили ей бояре, отравив и спрятав концы в воду.
Похороны царицы я велел организовать как можно более торжественными — пусть народ простится с ней по-царски, пусть запомнит её не только как литовку на московском престоле, но и как правительницу, которая хоть на миг, да распахнула перед Русью окно в иной мир.
Гроб с её телом для прощания поставили в Архангельском соборе, рядом с моими предками. Пусть бояре скрипят зубами, но Елена Васильевна — царица, и место её здесь, среди Рюриковичей. Народ повалил толпами — кто из любопытства, кто из истинной скорби. Особенно много пришло женщин: они шёпотом вспоминали, как при ней в моду вошли лёгкие заморские ткани, как сама иногда выходила к горожанкам, не пряча лицо под покрывалом.
Бояре, разумеется, стояли с каменными лицами. Те самые, что ещё вчера шептались в углах, будто «литовка» погубит Русь своими новшествами. А сегодня уже прикидывали, как бы поскорее вытравить память о её реформах. Особенно Шуйские — те и вовсе еле скрывали злорадство.