— Любил, говоришь? — прошептал я. — Тогда почему, когда она задыхалась, ты стоял в стороне? Почему не крикнул, что знаешь яд? Почему не рвался помочь?

Он открыл рот, но слова застряли в горле.

— Взять его, — я отвёл взгляд. — Пусть попробует своё «хобби» в темнице. Может, там духи пахнут иначе.

Стражники рванулись вперёд, но он вдруг вскочил, вырвался и упал передо мной, обхватив мои сапоги.

— Иван! — захлёбывался он. — Она же мать твоя! Разве допустила бы, чтобы невинного… Вон, как невиновного Владимира, сына Андрея Старицкого, она же не убила. Держит его в монастыре, но в условиях почти царских. А ведь он невинный. И я тоже невинный! Я не убивал Елену! Не вели казнить невинного!

— Невинного? — я наклонился так, чтобы моё дыхание обожгло его лицо. — Тогда скажи мне… кто?

Его зрачки расширились. На мгновение мне показалось, что он вот-вот выдохнет имя. Но губы лишь дрогнули — и сжались.

Молчание было красноречивее всяких признаний.

— В темницу, — выпрямился я. — А там… посмотрим, как долго твоя терпелка продержится у мастеров допросов. И как сильно ты любил матушку…

Когда его волокли к двери, он вдруг дико захохотал:

— Любил! Чёрт возьми, любил! А ты… ты даже не знаешь, от кого у неё дети! И не знаешь — кто на самом деле мечтал о её смерти — кому она поперёк горла стояла! Ты же видишь их перед собой, они тебе улыбаются в лицо, а за спиной с Польшей целуются!

Дверь захлопнулась. Я взглянул на митрополита, который в немом страхе разевал рот. Посмотрел на лекаря, тот старательно отводил взгляд в сторону. После этого посмотрел на Елену Васильевну…

«От кого у неё дети… С Польшей целуются» Эти фразы заставила меня выпрямиться. Если они выкрикнуты не просто так, тогда…

На ум ещё пришли слова Владимира про Романова и Шуйского, а также про Бельского с ними. Эта троица…

Я дёрнулся к выходу, но где-то далеко услышал дикий вскрик и звук выстрела. Когда добежал до стоящей группы людей, то увидел, как над окровавленным Оболенским застыл с пистолетом князь Шуйский. Он дико взглянул на меня:

— Иван Васильевич! Овчина вырвался из наших рук и как сиганул! Если бы я не… Убёг бы проклятый! Как есть убёг!

Я замер, глядя на алую лужу, растекающуюся по дубовым половицам. Тело Овчины ещё дёргалось в предсмертных судорогах, пальцы судорожно царапали пол, будто и после смерти пытаясь уползти от правосудия.

— Как… сиганул? — медленно проговорил я, чувствуя, как холодная ярость сковывает мне горло. — Связанный? Со стражей в четыре человека?

Шуйский нервно облизнул губы. Его пальцы судорожно сжимали ещё дымящийся пистолет.