— Ваня! Ванечка! — откуда-то издалека донёсся женский голос. — Ванечка-а-а!
Я вздрогнул.
— Ваня! Ванечка! — голос пробился сквозь тьму, как луч сквозь толщу океана.
Я вздрогнул.
Чернота заколебалась, будто кто-то бросил камень в чёрное озеро.
— Ванечка-а-а!
Этот голос…
Знакомый.
Родной.
Я замер. Внутри, в самой глубине, где-то под слоями тьмы и голода, что-то дрогнуло.
— Марфа? — прошептал я, и мой голос звучал хрипло, чужим, но это был мой голос.
Лампа на полу вспыхнула.
Слабо.
Но вспыхнула. Как будто моргнула, но стала ярче. Я чётко увидел это.
Двойник зашипел, отпрянул. Его лицо — моё лицо? — исказилось в гримасе ярости.
— Нет! — закричал он. — Ты мой! Ты уже мой!
Чернота сжала моё горло, начала заливаться в уши, пытаясь заглушить этот голос, этот проклятый голос, который тянул меня назад.
Но я уже вспомнил.
Ваня. Не Великое Существо. Не Пожиратель.
Ваня!
Тот, кто всегда боролся против темноты.
Тот, кто защищал людей.
Тот, кто…
Кто ещё не умер.
Я вдохнул. И впервые за долгое время вдохнул не тьму, а свет.
Хрупкий. Дрожащий. Но свет! Свет, чёрт побери!
Лампа вспыхнула ярче.
Двойник завизжал.
— Нет! Нет! Ты не можешь!
Но я уже поднял руку. Не для удара — для прощания.
— Я не твой, — сказал я.
И протянул руку к лампе. Она послушно запрыгнула в руку, и я увидел, что это вовсе не лампа, а мой светящийся боевой нож. Он освещал всё вокруг, расталкивал тьму, прогонял её.
Чернота взвыла. Двойник начал бить в ответ, но…
Но я уже видел его дикие глаза. Видел его страх. Видел его слабость.
Он боялся только одного — что я перестану бояться его. Что я поборю Бездну в душе и изгоню из неё тьму!
Нож взорвался ослепительной вспышкой. В следующий миг я воткнул его себе в грудь. Туда, где билось жаркое сердце!
Последнее, что я услышал, был дикий визг:
— Не-е-е-е-е-е-ет!!!
— Ванечка, родной, дыши! Ты только дыши! — раздался в ушах голос Марфы. — У нас всё будет хорошо. Ты только дыши, милый.
Я попытался вздохнуть. Тут же тело взорвалось такой болью, что невольный стон вырвался из сжатых губ. И сразу же на эту боль пошло чувство облегчения, словно кто-то начал гасить разгоревшийся пожар.
Неторопливо, но волны прохлады накатывали на очаги боли, снимая стреляющие прострелы.
— Марфа Васильевна? Как вы тут? И в таком виде! — послышался голос Ермака.
— Ого, да что такое с государем? Он словно под каток попал! — раздался озадаченный голос Годунова.
Я с трудом разлепил веки, покрытые коркой. Надо мной склонилось самое милое на свете лицо. Пусть оно сейчас было взволнованно, но от этого не становилось менее милым.
— Всё… будет… хорошо… — просипел я.