- Тяжело? - Слава сел рядом, но не вплотную, сохраняя личную, комфортную дистанцию. Он смотрел не на меня, а на бурлящую внизу черную воду ручья.

- Думала, легкие выплюну на том каменном уступе полчаса назад, - честно, без кокетства и попыток казаться железной леди ответила я, глядя на свои перепачканные грязью новые ботинки. - Но связки держат. Любой ортез из поликлиники или эластичный бинт сейчас бы сполз и сдался.

Он чуть заметно кивнул в густую бороду. В монотонном шуме горной воды было что-то первобытное, гипнотическое. Этот непрерывный звук отрезал нас от остального человеческого мира надежнее любой кирпичной стены.

- У меня жена воду любила, - произнес Слава ровным, абсолютно лишенным всякого надрыва или театрального трагизма голосом. Он констатировал этот факт так, как врачи записывают тяжелый диагноз в амбулаторную карту. - Мы на большое озеро часто ездили с палаткой, пока она не слегла. Десять лет назад это было. Рак поджелудочной железы. Сгорела за полгода, прямо на глазах высохла. Медицина там уже ничего сделать не могла, я просто колол ей сильные обезболивающие по часам, чтобы она не кричала по ночам.

Я замерла, до побеления костяшек сжимая горячую кружку. Моя врачебная этика требовала промолчать и не лезть с банальными, пошлыми утешениями - за тридцать лет практики я слишком хорошо узнала, как выглядит и как пахнет терминальная стадия онкологии. Слова здесь были мусором.

- Когда ее не стало, я в городе дышать перестал, - продолжил он, методично, не глядя перетирая между грубыми пальцами сухую хвойную иголку. - Квартира давила бетоном. Вещи ее давили, запахи. Ушел сюда, перевелся на самый дальний кордон. Тайга вытянула. Она не жалеет, не гладит по голове, она просто заставляет тебя утром вставать, дрова рубить, печь топить, чтобы не замерзнуть насмерть. Ставишь одну ногу, потом вторую. Так и пошел дальше.

Я сидела на старом кедре, слушала гул ледяной воды и смотрела на профиль этого большого, изломанного жизнью, но не сломленного мужчины. Внутри меня медленно, с легким хрустом проворачивались невидимые шестеренки, навсегда меняя масштаб восприятия мира.

Я вспомнила свои последние недели. Вспомнила свою идеально вылизанную квартиру, тяжелый, удушливый запах нишевого парфюма Инги в моей прихожей, рыжие кожаные чемоданы Валентина. Вспомнила его недавний, жалкий визит на мою кухню с истеричным требованием отдать ему карту деда Бороздовой ради его великого амбициозного будущего и победы над любовницей.

Все это, казавшееся мне еще месяц назад глобальной катастрофой, концом света и крахом всей моей личности, здесь, у древнего ручья, внезапно необратимо съежилось. Превратилось в мелкую, незначительную пластиковую суету. Мой бывший муж не умирал в муках от неизлечимой болезни на моих руках. Мой дом не сгорел. У меня не было настоящей, непоправимой трагедии - у меня была просто оскорбленная женская гордыня, привычка быть удобной и липкий страх перед одинокой пенсией.