Я начала крутить ручку мясорубки. Чугун натужно заскрипел. Куски мяса и лука с чавкающим, влажным звуком ползли по металлическому шнеку, выдавливаясь через круглую решетку густыми, красными с белыми вкраплениями червяками. Я смотрела на этот примитивный процесс и думала о том, как легко и быстро перемалывается человеческая жизнь, если приложить к ней правильное, безжалостное усилие. Правое плечо налилось свинцом от непривычного, непрерывного вращения. Я давила и крутила рукоятку, перемалывая в сырой фарш свою собственную уязвимость, свои несбывшиеся надежды на спокойную старость рядом с мужем, свои двадцать пять лет выглаженных рубашек и сваренных борщей. Глухой стук чугуна о стол заполнял тишину ночной кухни, не оставляя в ней места для мыслей о выставках абстрактного искусства и чужих инвестициях.

Когда в большой эмалированной миске выросла гора идеального, пахнущего свежим черным перцем и солью фарша, я высыпала муку прямо на чистую столешницу. Сделала глубокий кратер в центре белой горы, разбила туда три крупных яйца, добавила ледяной воды.

Замес теста на пельмени - это не изящная кулинария из телевизионных шоу. Это тяжелая, почти мужская физическая работа. Она требует жесткости, ритма и абсолютного контроля над материалом. Я вдавливала основание ладоней в тугой, упорно сопротивляющийся ком муки, наваливаясь на него всем своим весом. Месила до тех пор, пока дыхание не сбилось, а тесто не стало гладким, упругим и теплым от моих рук. Оно больше не липло к столу, не рассыпалось крошкой - оно полностью подчинилось моей силе.

Затем стартовал бесконечный конвейер. Я отрезала кусок теста, раскатывала его тяжелой деревянной скалкой в тонкий, полупрозрачный пласт. Обычным граненым стаканом вырезала идеальные, ровные круги. В центр каждого ложился выверенный шарик мясной начинки.

Защип. Еще один. И еще.

Это монотонное, повторяющееся действие быстро ввело меня в состояние глубокого, спасительного транса. Мои пальцы работали с выверенной, хирургической точностью автомата. Каждый пельмень получался точной копией предыдущего. Я закрывала края теста так же надежно и крепко, как накладывают ровный медицинский шов на глубокую, рваную рану. Зажать, провернуть, отложить в сторону. Зажать, провернуть, отложить. Это был мой личный метод интенсивной терапии. Я не лечила пациента в процедурном кабинете, я сшивала по кускам саму себя.

Часы на стене тихо, равнодушно отсчитывали ночное время. Два часа. Три пятнадцать. Половина пятого утра.

Кухня постепенно покрывалась тонким, сизым слоем мучной пыли. Она оседала на темном дереве стола, на глянцевой плитке фартука, на моих плотных вельветовых брюках. Пластиковые поддоны, ровно уставленные пельменями, один за другим отправлялись в глубокую заморозку, заполняя пустоты в камере.