— Лех, ты чего бузишь⁈ — но осекся, увидев возмущенные взгляды людей в белых халатах.

— Петраков, тебе кто позволил…, — задыхаясь прохрипел Лукин. — Вон! Немедленно!

— Так Вы сказали — встретят…, — начал было Дмитрий, но был мгновенно прерван:

— Вон, я сказал!!!

* * *

Уже практически закрыв дверь, сквозь узкий проем он увидел то, что ускользнуло от его взгляда раньше — длинный ряд прозрачных стоячих саркофагов, из которых на него, такими же взглядами, как у капитана, пялились неподвижные… скорее — нелюди. Дверь вновь распахнулась и разъяренные вивисекторы, тяжело дыша, выскочили вслед за Дмитрием и лейтенантом, который, словно извиняясь, подошел к Самойлову:

— Меня тут к вам определили…, — рассеянно успел произнести он, до того, как рука с иньектором обездвижила его.

— Дмитрий Сергеевич! — радушно улыбаясь, протянул Лукин. — Куда же вы? Давайте все обсудим!

— Подальше от вас, садистов! — прошипел Петраков, пятясь к двери. — Обсуждать, я думаю, нечего!

Если бы ученые действовали слаженно, то вероятнее всего Дмитрий уже не сидел бы сейчас в соседней с Решетом клетке. Самойлов судорожно выхватил пистолет и, передернув затвор, прицелился в спину убегающего к дверям Петракова. Лукин же, пытаясь преградить бывшему коллеге путь к отступлению, рванулся в сторону кнопки, закрывающей двери. Несколько сотых долей секунды спасли жизнь Дмитрия Сергеевича — едва он миновал дверной проем, створки захлопнулись, и в ту же секунду грохнул выстрел из пистолета. Пуля, срикошетив от непробиваемого стекла, ранила Лукина в левую руку. Не обращая внимания на боль, ученый схватился за микрофон транслятора громкой связи:

— Общая тревога! — неслось из всех динамиков. — Никого с объекта не выпускать!

Запыхавшись, Дмитрий подбежал к дверям КПП. Ефрейтор с автоматом преградил ему путь. Тут же из будки выскочил, взводя на ходу пистолет, капитан.

— Что там случилось, Дмитрий Сергеевич? — взволнованно спросил он.

— Какой-то сумасшедший вырвался из палаты и напал на нас! — отчаянно врал Дмитрий. — У Лукина повреждена рука и не знаю, что там с Самойловым — псих на него повалился. Быстрее — туда!

— Мать твою за ногу! — ругнулся капитан и рявкнул в сторону ефрейтора. — За мной!

Петраков беспрепятственно миновал КПП и устремился прочь от городка, в лес, оставляя в лагере свою семью. Он искренне надеялся на то, что уж им-то не причинят никакого вреда…

— Я вполне отдавал себе отчет в том, что возвратиться в лагерь — то же самое, что подписать себе смертный приговор. Пришьют какую-либо статью, типа «разглашения тайны», и поставят к стенке — благо, полномочия для подобных инцидентов имеются у нашего представителя юстиции, ввиду удаленности объекта от российского суда. Поэтому я все дальше углублялся в лес и вскоре вышел к полосе вонючих и мрачных болот. В течение двух долгих дней я пробирался через эту страшную территорию — дважды тонул, провалившись в вязкую трясину, но каким-то чудом мне удавалось ухватиться за ветви чахлого кустарника, который рос на кочках. Когда меня совсем замучила жажда, я рискнул напиться из более-менее чистой на вид лужи, а голод утолял, на свой страх и риск бледно-голубыми ягодами, которыми были усыпаны кочки. А уж отвратительные твари, что водятся в этом гиблом месте… — Петракова передернуло. — Однажды меня атаковала не то змея, не то — ящерица метра под два длиной, с двумя раздвоенными языками и полной пастью острых зубов. Ты не поверишь, Сережа, но тут во мне проснулся самый настоящий первобытный дикарь! И откуда что взялось — я смог увернуться от молниеносной атаки, избежав, вероятно — смертельного, укуса. Прижав тварь к земле, я — ученый, который в детстве толком и драться-то не умел, насмерть загрыз это отвратительное существо… Наконец, выйдя на твердую землю и пройдя еще несколько километров, на горизонте я увидел стены этого города и, возблагодарив Бога, устремился к нему…