Габриэль устанавливал полотенцесушитель в крошечной ванной комнате Зоэ. Стоя рядом с кружкой кофе в руках, она спросила, не хочет ли он прийти к ней в школу на рождественский спектакль. На что он, сосредоточенный на своем деле, держа в зубах винтик, без раздумий ответил:
— Не могу, в субботу я еду в Бургундию к своей младшей сестре.
Вот так внезапно, без всяких окольных путей, я ворвалась в жизнь Зоэ и стала причиной их первой ссоры.
— Ты не говорил, что у тебя есть сестра в Бургундии! — воскликнула Зоэ. — Как ее зовут?
От собственного признания Габриэль на какое-то время потерял дар речи. До сих пор свои поездки ко мне в Женевиньи он прикрывал необходимостью рисовать. Это была не совсем ложь, поскольку, устав от моего молчания в ответ на его монологи, Габриэль частенько садился рядом со мной на землю, и его карандаш начинал порхать по листам блокнота, который он вечно носил с собой. Это были редкие моменты, когда я нормально переносила его присутствие. Ничто не исчезает бесследно и ничто не берется из ниоткуда, все во что-то преобразуется. В частности, никуда не деваются детские травмы, и я всегда думала, что, пока Габриэль выплескивает эмоции в рисунках, ему удается контролировать свой внутренний мрачный океан, готовый взбушеваться при первом же порыве ветра.
— Аби… Абигаэль, — сухо ответил он. — Но как я уже говорил, о своей семье я рассказывать не хочу.
На этих словах он резко отмахнулся от Зоэ, — таким жестом прогоняют назойливую муху. Места было мало, и он задел девушку локтем, хотя она инстинктивно отпрянула назад. Увидев ужас на лице Зоэ, Габриэль побледнел, его челюсти сжались, глаза приобрели оттенок грозового неба. Не сказав больше ни слова, он, хлопнув дверью, ушел.
Зоэ осталась стоять перед не до конца прикрученным полотенцесушителем, не понимая, что сейчас произошло. Будучи в некотором шоке, она достала из заднего кармана джинсов телефон и набрала в поисковике «Абигаэль Манчини». Ни один из выпавших результатов не имел отношения к предполагаемой сестре Габриэля, проживающей в Бургундии. И немудрено, ведь меня зовут Абигаэль Лемонье; став художником, Габриэль взял себе девичью фамилию нашей матери. Зоэ пожала плечами, схватила дрель и закончила вешать полотенцесушитель.
Она не звонила Габриэлю целую неделю. Ждала извинений за его поспешный уход, считая, что первый шаг к примирению должен сделать он. Прошло десять дней — от него ни слуху ни духу. В эти десять дней Зоэ снова и снова проматывала в голове ту сцену, рассматривала под разными углами, вертела так и этак, пока наконец не поняла, что бурная реакция Габриэля была обоснованной. Она знала: семья — тема для него чувствительная. Ей не стоило набрасываться на него со своими вопросами. Она причинила ему боль. Теперь Зоэ так сильно скучала по нему, что даже не могла есть. Коллеги стали беспокоиться из-за ее красных опухших глаз.