— Зоэ, брось Габриэля, пока не поздно, он жеfucked up[8] на всю голову, ты никогда не будешь счастлива с ним.
Зоэ, одетая, как подобает случаю, с ног до головы в ирландский зеленый, была ошеломлена. Она так и застыла с пивом в руке, не зная что сказать в ответ собеседнику, и тот расценил ее молчание как призыв продолжить свою речь.
— Не знаю, в курсе ли ты, но он не хочет детей. Ни с одной девушкой его отношения не длились больше полугода и всегда заканчивались плохо.
Зоэ пришла в себя и спокойно ответила:
— Я не дура и сама способна решать, с кем мне встречаться, а с кем — нет. А что касается детей, меня это не волнует: я и сама не могу их иметь.
Преданная Габриэлю, она взяла свой бокал с барной стойки и с гордым видом переместилась подальше от доброжелателя. Не желая расстраивать моего брата, этот разговор она передавать ему не стала и вскоре забыла о странном предупреждении.
На самом деле Зоэ ничего толком не знала о Габриэле, она знала только то, что почувствовала при их первом поцелуе и что накрепко запечатлелось в ее сердце: они были созданы друг для друга. Зоэ во всем, даже в самых несущественных деталях, видела знаки. К их сходству в плане бездетной жизни добавилось общее пристрастие к вишневому йогурту и комиксам Готлиба, а еще оба терпеть не могли книги по саморазвитию и общественный транспорт. Эти аргументы уравновешивали нелюбовь Габриэля к серьезным отношениям, его кажущуюся безэмоциональность и полное нежелание рассказывать о своем прошлом или своей семье.
Габриэль и Зоэ гуляли, взявшись за руки, вдоль Сены, ходили в кино, пробовали еду в разных ресторанчиках по всему Парижу, в основном с вьетнамской кухней, поскольку ее любила Зоэ. Им действительно было хорошо вместе, даже когда между ними повисала тишина. Рядом с Габриэлем у Зоэ не возникало желания казаться другой, не той, какой она была на самом деле. А вот у Габриэля… Скажем, он показывал себя ей с лучшей стороны, об остальном — не то чтобы лгал, но всегда умалчивал. Зоэ восхищала его. Она поражала Габриэля своим задором, жизнелюбием, улыбчивостью. Черно-белый фильм его жизни она превращала в цветной. Если Зоэ была рядом, он рисовал так вдохновенно, как никогда. Порой он ловил себя на том, что любуется голубизной неба и планирует будущее вне той тюрьмы, в которой его держало наше прошлое.
Зоэ попросила Габриэля перекрасить ее плохо отапливаемую квартиру-студию на Райской улице. И он согласился: мансардный потолок превратился в звездное небо, в ванной комнате появились зеленые пенистые волны, а в углу, где располагалась кухня, — цветущий вишневый сад. Последний пункт особо привлек мое внимание, когда он мне об этом рассказывал. Габриэль питал глубокую ненависть к деревьям, лесу и к природе вообще. Это как-то было связано со странным витражом на лестнице родительского дома. Не помню, как именно. Но когда-нибудь вспомню. На бумаге он рисует всякие деревья, пытаясь избавиться от мыслей о них, но я никогда не подумала бы, что он станет спать рядом с лесом, пусть и нарисованным им самим на стене кухоньки. А Зоэ была в восторге и даже не задумывалась о том, что оригинальные работы Габриэля Манчини на стенах ее квартиры, оцени их эксперт, значительно повысили бы стоимость жилища.