— Он почти готов, — произнесла женщина, глядя на кинжал в руке Берена. — Осталось завершить. Определить то, чем он будет. Ты ведь знаешь, как это сделать?
— Дать ему имя?
— Да. Но не просто назвать, а закрепить это в нем, начертать.
Берен слегка покачал головой.
— Ты удивительно много знаешь для той, кто совершенно ничего не помнит.
— Я не помню ничего, но я понимаю, как надо, когда мы говорим об этом. Ты для меня — путь к самой себе, открытые ворота, через которые я обретаю то, что утратила… Мне очень жаль, что ты мне не веришь.
Берен долго молчал, разглядывая призрачное облако, форма которого напоминала женскую фигуру. Наконец он сказал:
— Мне и вправду тяжело тебе доверять. Но я сделаю то, что ты хочешь. Кинжал должен быть завершен, ты права.
Он сел на землю, скрестив ноги, и положил костяной клинок перед собой. Взял в руки камешек с острым краем и стал вертеть его в пальцах, чувствуя, как посторонний предмет каким-то необъяснимым образом становится его частью. Этим камушком он выцарапает на клинке имя, когда поймет, каким должно быть это имя и как, какими знаками, на каком языке его вырезать. И он не оставит новый инструмент здесь, не выкинет его по завершении работы. Меч ожил, поглотив частицу души Мэри Джейн, обломок кости превратился в ритуальный кинжал, а чем сделается камешек с острым краем? Превратится в стило или каменный резец, в иглу или в коготь?.. Человеку хотелось на это взглянуть, но он сейчас нужно было думать о другом. Он смотрел на серовато-желтый костяной клинок и старался найти в собственных мыслях хоть что-то, что могло бы указать на его суть, на имя, которое следовало ему дать. Голова была совершенно пуста, не единой содержательной мысли, но затем…
61
…Женщина средних лет сидела за письменным столом и увлеченно выводила на листе бумаги странные знаки, похожие на иероглифы. Человек — в этом воспоминании ему было от силы двенадцать или тринадцать лет — стоял рядом, облокотившись на столешницу, разглядывал то, что рисовала женщина, восхищался и завидовал, хотел научиться выводить знаки также легко и непринужденно, как женщина, и был прямо-таки раздираем любопытством, желая узнать, что же они значат. Эта женщина была его тетей, и звали ее, кажется, Мари, она увлекалась всевозможной эзотерикой, верила в инопланетян и в таинственные мистические силы, читала книги по оккультизму, увлекалась виккой, теософией, хиромантией и Таро. Здравомыслящий человек сказал бы, что в голове Мари царит полнейший антинаучный бедлам, но мальчик, которому едва ли исполнилось тринадцать лет, обожал свою тетю. Именно она показала ему, что на окружающий мир можно смотреть иначе, чем принято, что под маской обыденности скрывается множество удивительных тайн и загадок, что привычная однообразная реальность может вновь стать такой же, какой ее видит новорожденный — необъяснимым, таинственным и волнующим местом. Слова скептиков и рациональные рассуждения не стоили ровным счетом ничего потому, что со скептиками и рационалистами быстро становилось скучно, а с тетей Мари было интересно — а для чего же еще проживать эту жизнь, как не для того, чтобы получать от нее удовольствие, следуя тому, к чему тянется душа? Придет время, и смерть заберет как безумного мистика, так и приземленного материалиста, и не будет уже иметь никакого значения, кто из них рассуждал более здраво, а кто менее — но, пока не пришла смерть, каждый из них проживет свою жизнь по-разному и заполняет ее разным… Эти мысли, относящиеся к более поздним временам, когда мистическое мировоззрение Берена иногда трещало под давлением всеобщего скепсиса и непонимания, смешивались в воспоминании с восхищенными настроениями мальчика, стоявшего у стола своей тети и заворожено смотревшего, как она выводит таинственные знаки, ничуть не сомневаясь в том, что на его глазах совершается настоящее священнодействие.